Записки из мертвого дома. Часть вторая. главы1-3

К началу
* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *
I

ГОСПИТАЛЬ

Вскоре после праздников я сделался болен и отправился в наш военный
госпиталь. Он стоял особняком, в полуверсте от крепости. Это было длинное
одноэтажное здание, окрашенное желтой краской. Летом, когда происходили
ремонтные работы, на него выходило чрезвычайное количество вохры. На
огромном дворе госпиталя помещались службы, дома для медицинского начальства
и прочие пригодные постройки. В главном же корпусе располагались одни только
палаты. Палат было много, но арестантских всего только две, всегда очень
наполненных, но особенно летом, так что приходилось часто сдвигать кровати.
Наполнялись наши палаты всякого рода "несчастным народом". Ходили туда наши,
ходили разного рода военные подсудимые, содержащиеся на разных абвахтах,
решоные, нерешоные и пересылочные; ходили и из исправительной роты -
странного заведения, в которое отсылались провинившиеся и малонадежные
солдатики из батальонов для поправления своего поведения и откуда года через
два и больше они обыкновенно выходили такими мерзавцами, каких на редкость и
встретить. Заболевшие из арестантов у нас обыкновенно поутру объявляли о
болезни своей унтер-офицеру. Их тотчас же записывали в книгу и с этой книгой
отсылали больного с конвойным в батальонный лазарет. Там доктор
предварительно свидетельствовал всех больных из всех военных команд,
расположенных в крепости, и кого находил действительно больным, записывал в
госпиталь. Меня отметили в книге, и во втором часу, когда уже все наши
отправились из острога на послеобеденную работу, я пошел в госпиталь.
Больной арестант обыкновенно брал с собой сколько мог денег, хлеба, потому
что на тот день не мог ожидать себе в госпитале порции, крошечную трубочку и
кисет с табаком, кремнем и огнивом. Эти последние предметы тщательно
запрятывались в сапоги. Я вступил в ограду госпиталя не без некоторого
любопытства к этой новой, не знакомой еще мне варьяции нашего арестантского
житья-бытья.
День был теплый, хмурый и грустный - один из тех дней, когда такие
заведения, как госпиталь, принимают особенно деловой, тоскливый и кислый
вид. Мы с конвойным вошли в приемную, где стояли две медные ванны и где уже
дожидались двое больных, из подсудимых, тоже с конвойными. Вошел фельдшер,
лениво и со властию оглядел нас и еще ленивее отправился доложить дежурному
лекарю. Тот явился скоро; осмотрел, обошелся очень ласково и выдал нам
"скорбные листы", в которых были обозначены наши имена. Дальнейшее же
расписание болезни, назначение лекарств, порции и проч. предоставлялось уже
тому из ординаторов, который заведовал арестантскими палатами. Я уже и
прежде слышал, что арестанты не нахвалятся своими лекарями. "Отцов не надо!"
- отвечали они мне на мои расспросы, когда я отправлялся в больницу. Между
тем мы переоделись. Платье и белье, в котором мы пришли, от нас отобрали и
одели нас в белье госпитальное да, сверх того, выдали нам длинные чулки,
туфли, колпаки и толстые суконные бурого цвета халаты, подшитые не то
холстом, не то каким-то пластырем. Одним словом, халат был до последней
степени грязен; но оценил я его вполне уже на месте. Затем нас повели в
арестантские палаты, которые были расположены в конце длиннейшего коридора,
высокого и чистого. Наружная чистота везде была очень удовлетворительна;
все, что с первого раза бросалось в глаза, так и лоснилось. Впрочем, это
могло мне так показаться после нашего острога. Двое подсудимых пошли в
палату налево, я направо. У двери, замкнутой железным болтом, стоял часовой
с ружьем, подле него подчасок. Младший унтер-офицер (из госпитального
караула) велел пропустить меня, и я очутился в длинной и узкой комнате, по
обеим продольным стенам которой стояли кровати, числом около двадцати двух,
между которыми три-четыре еще были не заняты. Кровати были деревянные,
окрашенные зеленой краской, слишком знакомые всем и каждому у нас на Руси, -
те самые кровати, которые, по какому-то предопределению, никак не могут быть
без клопов. Я поместился в углу, на той стороне, где были окна.
Как уже и сказал я, тут были и наши арестанты, из острога. Некоторые из
них уже знали меня или по крайней мере видели прежде. Гораздо более было из
подсудимых и из исправительной роты. Труднобольных, то есть не встававших с
постели, было не так много. Другие же, легкобольные или выздоравливавшие,
или сидели на койках, или ходили взад и вперед по комнате, где между двумя
рядами кроватей оставалось еще пространство, достаточное для прогулки. В
палате был чрезвычайно удушливый, больничный запах. Воздух был заражен
разными неприятными испарениями и запахом лекарств, несмотря на то, что
почти весь день в углу топилась печка. На моей койке был надет полосатый
чехол. Я снял его. Под чехлом оказалось суконное одеяло, подшитое холстом, и
толстое белье слишком сомнительной чистоты. Возле койки стоял столик, на
котором была кружка и оловянная чашка. Все это для приличия прикрывалось
выданным мне маленьким полотенцем. Внизу столика была еще полка: там
сохранялись у пивших чай чайники, жбаны с квасом и прочее; но пивших чай
между больными было очень немного. Трубки же и кисеты, которые были почти у
каждого, не исключая даже и чахоточных, прятались под койки. Доктор и другие
из начальников почти никогда их не осматривали, а если и заставали кого с
трубкой, то делали вид, что не замечают. Впрочем, и больные были почти
всегда осторожны и ходили курить к печке. Разве уж ночью курили прямо с
кроватей; но ночью никто не обходил палат, кроме разве иногда офицера,
начальника госпитального караула.
До тех пор я никогда не лежал ни в какой больнице; все окружающее
потому было для меня чрезвычайно ново. Я заметил, что возбуждаю некоторое
любопытство. Обо мне уже слышали и оглядывали меня очень бесцеремонно, даже
с оттенком некоторого превосходства, как оглядывают в школах новичка или в
присутственных местах просителя. Справа подле меня лежал один подсудимый,
писарь, незаконный сын одного отставного капитана. Он судился по фальшивым
деньгам и лежал уже с год, кажется ничем не больной, но уверявший докторов,
что у него аневризм. Он достиг цели: каторга и телесное наказанье миновали
его, и он, еще год спустя, был отослан в Т-к для содержания где-то при
больнице. Это был плотный, коренастый парень лет двадцати восьми, большой
плут и законник, очень неглупый, чрезвычайно развязный и самонадеянный
малый, до болезни самолюбивый, пресерьезно уверивший самого себя, что он
честнейший и правдивейший человек в свете и даже вовсе ни в чем не
виноватый, и так и оставшийся навсегда с этой уверенностью. Он первый
заговорил со мною, с любопытством стал меня расспрашивать и довольно
подробно рассказал мне о внешних порядках госпиталя. Разумеется, прежде
всего он заявил мне, что он капитанский сын. Ему чрезвычайно хотелось
казаться дворянином или по крайней мере "из благородных". Вслед за ним
подошел ко мне один больной из исправительной роты и начал уверять, что он
знал многих из прежде сосланных дворян, называя их по имени и отчеству. Это
был уже седой солдат; на лице его было написано, что он все врет. Звали его
Чекунов. Он, очевидно, ко мне подлизывался, вероятно подозревая у меня
деньги. Заметив у меня сверток с чаем и сахаром, он тотчас же предложил свои
услуги: достать чайник и заварить мне чаю. Чайник мне обещал прислать
назавтра М-цкий из острога с кем-нибудь из арестантов, ходивших в госпиталь
на работу. Но Чекунов обделал все дело. Он достал какой-то чугунок, даже
чашку, вскипятил воду, заварил чаю - одним словом, услуживал с
необыкновенным усердием, чем возбудил тотчас же в одном из больных несколько
ядовитых насмешек на свой счет. Этот больной был чахоточный, лежавший
напротив меня, по фамильи Устьянцев, из подсудимых солдат, тот самый,
который, испугавшись наказания, выпил кружку вина, крепко настояв в нем
табаку, и тем нажил себе чахотку; о нем я уже упоминал как-то прежде. До сих
пор он лежал молча и трудно дыша, пристально и серьезно ко мне приглядываясь
и с негодованием следя за Чекуновым. Необыкновенная, желчная серьезность
придавала какой-то особенно комический оттенок его негодованию. Наконец он
не выдержал:
- Ишь, холоп! Нашел барина! - проговорил он с расстановками и
задыхающимся от бессилия голосом. Он был уже в последних днях своей жизни.
Чекунов с негодованием оборотился к нему:
- Это кто холоп? - произнес он, презрительно глядя на Устьянцева.
- Ты холоп! - отвечал тот таким самоуверенным тоном, как будто имел
полное право распекать Чекунова и даже был приставлен к нему для этой цели.
- Я холоп?
- Ты и есть. Слышите, добрые люди, не верит! Удивляется!
- Да тебе-то что! Вишь, они одни, как без рук. Без слуги непривычно,
известно. Почему не услужить, мохнорылый ты шут!
- Это кто мохнорылый?
- Ты мохнорылый.
- Я мохнорылый?
- Ты и есть!
- А ты красавец? У самого лицо, как воронье яйцо... коли я мохнорылый.
- Мохнорылый и есть! Ведь уж бог убил, лежал бы себе да помирал! Нет,
туда же, сбирает! Ну, чего сбираешь!
- Чего! Нет, уж я лучше сапогу поклонюсь, а не лаптю. Отец мой не
кланялся и мне не велел. Я... я...
Он было хотел продолжать, но страшно закашлялся на несколько минут,
выплевывая кровью. Скоро холодный, изнурительный пот выступил на узеньком
лбу его. Кашель мешал ему, а то бы он все говорил; по глазам его видно было,
как хотелось ему еще поругаться; но в бессилии он только отмахивался
рукою... Так что Чекунов под конец уж и позабыл его.
Я почувствовал, что злость чахоточного направлена скорее на меня, чем
на Чекунова. За желание Чекунова подслужиться и тем достать копейку никто бы
не стал на него сердиться или смотреть на него с особым презрением. Всяк
понимал, что он это делает просто из-за денег. На этот счет простой народ
вовсе не так щепетилен и чутко умеет различать дело. Устьянцеву не
понравился собственно я, не понравился ему мой чай и то, что я и в кандалах,
как барин, как будто не могу обойтись без прислуги, хотя я вовсе не звал и
не желал никакой прислуги. Действительно, мне всегда хотелось все делать
самому, и даже я особенно желал, чтоб и виду не подавать о себе, что я
белоручка, неженка, барствую. В этом отчасти состояло даже мое самолюбие,
если уж к слову сказать пришлось. Но вот, - и решительно не понимаю, как это
всегда так случалось, - но я никогда не мог отказаться от разных услужников
и прислужников, которые сами ко мне навязывались и под конец овладевали мной
совершенно, так что они по-настоящему были моими господами, а я их слугой; а
по наружности и выходило как-то само собой, что я действительно барин, не
могу обойтись без прислуги и барствую. Это, конечно, было мне очень досадно.
Но Устьянцев был чахоточный, раздражительный человек. Прочие же из больных
соблюдали вид равнодушия, даже с некоторым оттенком высокомерия. Помню, все
были заняты одним особенным обстоятельством: из арестантских разговоров я
узнал, что в тот же вечер приведут к нам одного подсудимого, которого в эту
минуту наказывают шпицрутенами. Арестанты ждали новичка с некоторым
любопытством. Говорили, впрочем, что наказанье будет легкое - всего только
пятьсот.
Понемногу я огляделся кругом. Сколько я мог заметить, действительно
больные лежали здесь все более цынготною и глазною болезнями - местными
болезнями тамошнего края. Таких было в палате несколько человек. Из других,
действительно больных, лежали лихорадками, разными болячками, грудью. Здесь
не так, как в других палатах, здесь были собраны в кучу все болезни, даже
венерические. Я сказал - действительно больных, потому что было несколько и
пришедших так, безо всякой болезни, "отдохнуть". Доктора допускали таких
охотно, из сострадания, особенно когда было много пустых кроватей.
Содержание на абвахтах и в острогах казалось сравнительно с госпитальным до
того плохо, что многие арестанты с удовольствием приходили лежать, несмотря
на спертый воздух и запертую палату. Были даже особенные любители лежать и
вообще госпитального житья-бытья; всех более, впрочем, из исправительной
роты. Я с любопытством осматривал моих новых товарищей, но, помню, особенное
любопытство тогда же возбудил во мне один, уже умиравший, из нашего острога,
тоже чахоточный и тоже в последних днях, лежавший через кровать от
Устьянцева и, таким образом, тоже почти против меня. Звали его Михайлов; еще
две недели тому назад я видел его в остроге. Он давно уже был болен, и давно
бы пора ему было идти лечиться; но он с каким-то упорным и совершенно
ненужным терпением преодолевал себя, крепился и только на праздниках ушел в
госпиталь, чтоб умереть в три недели от ужасной чахотки; точно сгорел
человек. Меня поразило теперь его страшно изменившееся лицо, - лицо, которое
я из первых заметил по вступлении моем в острог; оно мне тогда как-то в
глаза кинулось. Подле него лежал один исправительный солдат, уже старый
человек, страшный и отвратительный неряха... Но, впрочем, не пересчитывать
же всех больных... Я вспомнил теперь и об этом старикашке единственно
потому, что он произвел на меня тогда тоже некоторое впечатление и в одну
минуту успел дать мне довольно полное понятие о некоторых особенностях
арестантской палаты. У этого старичонки, помню, был тогда сильнейший
насморк. Он все чихал и всю неделю потом чихал даже и во сне, как-то
залпами, по пяти и по шести чихов за раз, аккуратно каждый раз приговаривая:
"Господи, далось же такое наказанье! " В ту минуту он сидел на постели и с
жадностью набивал себе нос табаком из бумажного сверточка, чтоб сильнее и
аккуратнее прочихаться. Чихал он в бумажный платок, собственный, клетчатый,
раз сто мытый и до крайности полинялый, причем как-то особенно морщился его
маленький нос, слагаясь в мелкие бесчисленные морщинки, и выставлялись
осколки старых, почернелых зубов вместе с красными слюнявыми деснами.
Прочихавшись, он тотчас же развертывал платок, внимательно рассматривал
обильно накопившуюся в нем мокроту и немедленно смазывал ее на свой бурый
казенный халат, так что вся мокрота оставалась на халате, а платок только
что разве оставался сыренек. Так он делал всю неделю. Это копотливое,
скряжническое сбережение собственного платка в ущерб казенному халату вовсе
не возбуждало со стороны больных никакого протеста, хотя кому-нибудь из них
же после него пришлось бы надеть этот же самый халат. Но наш простой народ
небрезглив и негадлив даже до странности. Меня же так и покоробило в ту
минуту, и я тотчас же с омерзением и любопытством невольно начал осматривать
только что надетый мною халат. Тут я заметил, что он уже давно возбуждал мое
внимание своими сильными запахом; он успел уже на мне нагреться и пахнул все
сильнее и сильнее лекарствами, пластырями и, как мне казалось, каким-то
гноем, что было немудрено, так как он с незапамятных лет не сходил с плеч
больных. Может быть, холщовую подкладку его на спине и промывали
когда-нибудь; но наверно не знаю. Зато в настоящее время эта подкладка была
пропитана всеми возможными неприятными соками, примочками, пролившеюся водою
из прорезанных мушек и проч. К тому же в арестантские палаты очень часто
являлись только что наказанные шпицрутенами, с израненными спинами; их
лечили примочками, и потому халат, надевавшийся прямо на мокрую рубашку,
никаким образом не мог не портиться: так все на нем и оставалось. И все
время мое в остроге, все эти несколько лет, как только мне случалось бывать
в госпитале (а бывал я частенько), я каждый раз с боязливостью надевал
халат. Особенно же не нравились мне иногда встречавшиеся в этих халатах вши,
крупные и замечательно жирные. Арестанты с наслаждением казнили их, так что
когда под толстым, неуклюжим арестантским ногтем щелкнет, бывало, казненный
зверь, то даже по лицу охотника можно было судить о степени полученного им
удовлетворения. Очень тоже не любили у нас клопов и тоже, бывало, подымались
иногда всей палатой истреблять их в иной длинный, скучный зимний вечер. И
хотя в палате, кроме тяжелого запаху, снаружи все было по возможности чисто,
но внутренней, так сказать подкладочной, чистотой у нас далеко не щеголяли.
Больные привыкли к этому и даже считали, что так и надо, да и самые порядки
к особенной чистоте не располагали. Но о порядках я скажу после...
Только что Чекунов подал мне чай (мимоходом сказать, на палатной воде,
которая приносилась разом на целые сутки и как-то слишком скоро портилась в
нашем воздухе), отворилась с некоторым шумом дверь, и за усиленным конвоем
введен был только что наказанный шпицрутенами солдатик. Это было в первый
раз, как я видел наказанного. Впоследствии их приводили часто, иных даже
приносили (слишком уж тяжело наказанных), и каждый раз это доставляло
большое развлечение больным. Встречали у нас такового обыкновенно с
усиленно-строгим выражением лиц и с какою-то даже несколько натянутою
серьезностью. Впрочем, прием отчасти зависел и от степени важности
преступления, а следственно, и от количества наказания. Очень больно битый
и, по репутации, большой преступник пользовался и бо'льшим уважением и
бо'льшим вниманием, чем какой-нибудь бежавший рекрутик, вот как тот,
например, которого привели теперь. Но и в том и в другом случае ни особенных
сожалений, ни каких-нибудь особенно раздражительных замечаний не делалось.
Молча помогали несчастному и ухаживали за ним, особенно если он не мог
обойтись без помощи. Фельдшера уже сами знали, что сдают битого в опытные и
искусные руки. Помощь обыкновенно была в частой и необходимой перемене
смоченной в холодной воде простыни и рубашки, которою одевали истерзанную
спину, особенно если наказанный сам уже был не в силах наблюдать за собой,
да, кроме того, в ловком выдергивании заноз из болячек, которые зачастую
остаются в спине от сломавшихся об нее палок. Последняя операция обыкновенно
очень бывает неприятна больному. Но вообще меня всегда удивляла
необыкновенная стойкость в перенесении боли наказанными. Много я их
перевидал, иногда уже слишком битых, и почти ни один из них не стонал!
Только лицо как будто все изменится, побледнеет; глаза горят; взгляд
рассеянный, беспокойный, губы трясутся, так что бедняга нарочно прикусывает
их, бывало, чуть не до крови зубами. Вошедший солдатик был парень лет
двадцати трех, крепкого, мускулистого сложения, красивого лица, стройный,
смуглотелый. Спина его была, впрочем, порядочно побита. Сверху до самой
поясницы все тело было обнажено; на плеча его была накинута мокрая простыня,
от которой он дрожал всеми членами, как в лихорадке, и часа полтора ходил
взад и вперед по палате. Я вглядывался в его лицо: казалось, он ни о чем не
думал в эту минуту, смотрел странно и дико, беглым взглядом, которому,
видимо, тяжело было остановиться на чем-нибудь внимательно. Мне показалось,
что он пристально посмотрел на мой чай. Чай был горячий; пар валил из чашки,
а бедняк иззяб и дрожал, стуча зуб об зуб. Я пригласил его выпить. Он молча
и круто повернул ко мне, взял чашку, выпил стоя и без сахару, причем очень
торопился и как-то особенно старался не глядеть на меня. Выпив все, он молча
поставил чашку и, даже не кивнув мне головою, пошел опять сновать взад и
вперед по палате. Но ему было не до слов и не до кивания! Что же касается до
арестантов, то все они сначала почему-то избегали всякого разговору с
наказанным рекрутиком; напротив, помогши ему вначале, они как будто сами
старались потом не обращать на него более никакого внимания, может быть
желая как можно более дать ему покоя и не докучать ему никакими дальнейшими
допросами и "участиями", чем он, кажется, был совершенно доволен.
Между тем смеркалось, зажгли ночник. У некоторых из арестантов
оказались даже свои собственные подсвечники, впрочем очень не у многих.
Наконец, уже после вечернего посещения доктора, вошел караульный
унтер-офицер, сосчитал всех больных, и палату заперли, внеся в нее
предварительно ночной ушат... Я с удивлением узнал, что этот ушат остается
здесь всю ночь, тогда как настоящее ретирадное место было тут же в коридоре,
всего только два шага от дверей. Но уж таков был заведенный порядок. Днем
арестанта еще выпускали из палаты, впрочем не более как на одну минуту;
ночью же ни под каким видом. Арестантские палаты не походили на
обыкновенные, и больной арестант даже и в болезни нес свое наказание. Кем
первоначально заведен был этот порядок - не знаю; знаю только, что
настоящего порядка в этом не было никакого и что никогда вся бесполезная
сушь формалистики не выказывалась крупнее, как, например, в этом случае.
Порядок этот шел, разумеется, не от докторов. Повторяю: арестанты не
нахвалились своими лекарями, считали их за отцов, уважали их. Всякий видел
от них себе ласку, слышал доброе слово; а арестант, отверженный всеми, ценил
это, потому что видел неподдельность и искренность этого доброго слова и
этой ласки. Она могла и не быть; с лекарей бы никто не спросил, если б они
обращались иначе, то есть грубее и бесчеловечнее: следственно, они были
добры из настоящего человеколюбия. И, уж разумеется, они понимали, что
больному, кто бы он ни был, арестант ли, нет ли, нужен такой же, например,
свежий воздух, как и всякому другому больному, даже самого высшего чина.
Больные в других палатах, выздоравливающие, например, могли свободно ходить
по коридорам, задавать себе большой моцион, дышать свежим воздухом, не
настолько отравленным, как воздух палатный, спертый и всегда необходимо
наполненный удушливыми испарениями. И страшно и гадко представить себе
теперь, до какой же степени должен был отравляться этот и без того уже
отравленный воздух по ночам у нас, когда вносили этот ушат, при теплой
температуре палаты и при известных болезнях, при которых невозможно обойтись
без выхода. Если я сказал, что арестант и в болезни нес свое наказание, то,
разумеется, не предполагал и не предполагаю, что такой порядок устроен был
именно только для одного наказания. Разумеется, это была бы бессмысленная с
моей стороны клевета. Больных уже нечего наказывать. А если так, то само
собою разумеется, что, вероятно, какая-нибудь строгая, суровая необходимость
принуждала начальство к такой вредной по своим последствиям мере. Какая же?
Но вот тем-то и досадно, что ничем другим нельзя хоть сколько-нибудь
объяснить необходимость этой меры и, сверх того, многих других мер, до того
непонятных, что не только объяснить, но даже предугадать объяснение их
невозможно. Чем объяснить такую бесполезную жестокость? Тем, видите ли, что
арестант придет в больницу, нарочно притворившись больным, обманет докторов,
выйдет ночью в сортир и, пользуясь темнотою, убежит? Серьезно доказывать всю
нескладность такого рассуждения почти невозможно. Куда убежит? Как убежит? В
чем убежит? Днем выпускают по одному; так же могло бы быть и ночью. У двери
стоит часовой с заряженным ружьем. Ретирадное место буквально в двух шагах
от часового, но, несмотря на то, туда сопровождает больного подчасок и не
спускает с него глаз все время. Там только одно окно, по-зимнему с двумя
рамами и с железной решеткой. Под окном же на дворе, у самых окон
арестантских палат, тоже ходит всю ночь часовой. Чтоб выйти в окно, нужно
выбить раму и решетку. Кто же это позволит? Но положим, он убьет
предварительно подчаска, так что тот и не пикнет и никто того не услышит.
Но, допустив даже эту нелепость, нужно ведь все-таки ломать окно и решетку.
Заметьте, что тут же подле часового спят палатные сторожа, а в десяти шагах,
у другой арестантской палаты, стоит другой часовой с ружьем, возле него
другой подчасок и другие сторожа. И куда бежать зимой в чулках, в туфлях, в
больничном халате и в колпаке? А если так, если так мало опасности (то есть
по-настоящему совершенно нет никакой), - для чего такое серьезное отягощение
больных, может быть в последние дни и часы их жизни, больных, которым свежий
воздух еще нужней, чем здоровым? Для чего? Я никогда не мог понять этого...
Но если уж спрошено раз: "Для чего?", и так как уж пришлось к слову, то
не могу не вспомнить теперь и еще об одном недоумении, столько лет торчавшем
передо мной в виде самого загадочного факта, на который я тоже никаким
образом не мог подыскать ответа. Не могу не сказать об этом хотя несколько
слов, прежде чем приступлю к продолжению моего описания. Я говорю о
кандалах, от которых не избавляет никакая болезнь решенного каторжника. Даже
чахоточные умирали на моих глазах в кандалах. И между тем все к этому
привыкли, все считали это чем-то совершившимся, неотразимым. Вряд ли даже и
задумывался кто-нибудь об этом, когда даже и из докторов никому и в ум не
пришло, во все эти несколько лет, хоть один раз походатайствовать у
начальства о расковке труднобольного арестанта, особенно в чахотке. Положим,
кандалы сами по себе не бог знает какая тягость. Весу они бывают от восьми
до двенадцати фунтов. Носить десять фунтов здоровому человеку
неотягчительно. Говорили мне, впрочем, что от кандалов после нескольких лет
начинают будто бы ноги сохнуть. Не знаю, правда ли это, хотя, впрочем, тут
есть некоторая вероятность. Тягость, хоть и малая, хоть и в десять фунтов,
прицепленная к ноге навсегда, все-таки ненормально увеличивает вес члена и
чрез долгое время может оказать некоторое вредное действие... Но положим,
что для здорового все ничего. Так ли для больного? Положим, что и
обыкновенному больному ничего. Но таково ли, повторяю, для труднобольных,
таково ли, повторяю, для чахоточных, у которых и без того уже сохнут руки и
ноги, так что всякая соломинка становится тяжела? И, право, если б
медицинское начальство выхлопотало облегчение хотя бы только одним
чахоточным, то уж и это одно было бы истинным и великим благодеянием.
Положим, скажет кто-нибудь, что арестант злодей и недостоин благодеяний; но
ведь неужели же усугублять наказание тому, кого уже и так коснулся перст
божий? Да и поверить нельзя, чтоб это делалось для одного наказания.
Чахоточный и по суду избавляется от наказания телесного. Следственно, тут
опять-таки заключается какая-нибудь таинственная, важная мера, в видах
спасительной предосторожности. Но какая? - понять нельзя. Ведь нельзя же в
самом деле бояться, что чахоточный убежит. Кому это придет в голову,
особенно имея в виду известную степень развития болезни? Прикинуться же
чахоточным, обмануть докторов, чтоб убежать, - невозможно. Не такая болезнь;
ее с первого взгляда видно. Да и кстати сказать: неужели заковывают человека
в ножные кандалы для того только, чтоб он не бежал или чтоб это помешало ему
бежать? Совсем нет. Кандалы - одно шельмование, стыд и тягость, физическая и
нравственная. Так по крайней мере предполагается. Бежать же они никогда
никому помешать не могут. Самый неумелый, самый неловкий арестант сумеет их
без большого труда очень скоро подпилить или сбить заклепку камнем. Ножные
кандалы решительно ни от чего не предостерегают; а если так, если
назначаются они решеному каторжному только для одного наказания, то опять
спрашивают: неужели ж наказывать умирающего?
И вот теперь, как я пишу это, ярко припоминается мне один умирающий,
чахоточный, тот самый Михайлов, который лежал почти против меня, недалеко от
Устьянцева, и который умер, помнится, на четвертый день по прибытии моем в
палату. Может быть, я и заговорил теперь о чахоточных, невольно повторяя те
впечатления и те мысли, которые тогда же пришли мне в голову по поводу этой
смерти. Самого Михайлова, впрочем, я мало знал. Это был еще очень молодой
человек, лет двадцати пяти, не более, высокий, тонкий и чрезвычайно
благообразной наружности. Он жил в особом отделении и был до странности
молчалив, всегда как-то тихо, как-то спокойно грустный. Точно он "засыхал" в
остроге. Так по крайней мере о нем потом выражались арестанты, между
которыми он оставил о себе хорошую память. Вспоминаю только, что у него были
прекрасные глаза, и, право, не знаю, почему он мне так отчетливо
вспоминается. Он умер часа в три пополудни, в морозный и ясный день. Помню,
солнце так и пронизывало крепкими лучами зеленые слегка подмерзшие стекла в
окнах нашей палаты. Целый поток их лился на несчастного. Умер он не в памяти
и тяжело, долго отходил, несколько часов сряду. Еще с утра глаза его уже
начинали не узнавать подходивших к нему. Его хотели как-нибудь облегчить,
видели, что ему очень тяжело; дышал он трудно, глубоко, с хрипеньем; грудь
его высоко подымалась, точно ему воздуху было мало. Он сбил с себя одеяло,
всю одежду и, наконец, начал срывать с себя рубашку: даже и та казалась ему
тяжелою. Ему помогли и сняли с него и рубашку. Страшно было смотреть на это
длинное-длинное тело, с высохшими до кости ногами и руками, с опавшим
животом, с поднятою грудью, с ребрами, отчетливо рисовавшимися, точно у
скелета. На всем теле его остались один только деревянный крест с ладонкой и
кандалы, в которые, кажется, он бы теперь мог продеть иссохшую ногу. За
полчаса до смерти его все у нас как будто притихли, стали разговаривать чуть
не шепотом. Кто ходил - ступал как-то неслышно. Разговаривали меж собой
мало, о вещах посторонних, изредка только взглядывали на умиравшего, который
хрипел все более и более. Наконец он блуждающей и нетвердой рукой нащупал на
груди свою ладонку и начал рвать ее с себя, точно и та была ему в тягость,
беспокоила, давила его. Сняли и ладонку. Минут через десять он умер.
Стукнули в дверь к караульному, дали продолжение своей каторги не украл
ничего, не сделал ни одного дурного знать. Вошел сторож, тупо посмотрел на
мертвеца и отправился к фельдшеру. наружностью, довольно, впрочем,
счастливою, явился скоро; быстрыми шагами, ступая громко по притихшей
палате, подошел к покойнику и с каким-то особенно развязным видом, как будто
нарочно выдуманным для этого случая, взял его за пульс, пощупал, махнул
рукою и вышел. Тотчас же отправились дать знать караулу: преступник был
важный, особого отделения; его и за мертвого-то признать надо было с особыми
церемониями. В ожидании караульных кто-то из арестантов тихим голосом подал
мысль, что не худо бы закрыть покойнику глаза. Другой внимательно его
выслушал, молча подошел к мертвецу и закрыл глаза. Увидев тут же лежавший на
подушке крест, взял его, осмотрел и молча надел его опять Михайлову на шею;
надел и перекрестился. Между тем мертвое лицо костенело; луч света играл на
нем; рот был полураскрыт, два ряда белых, молодых зубов сверкали из-под
тонких, прилипших к деснам губ. Наконец вошел караульный унтер-офицер при
тесаке и в каске, за ним два сторожа. Он подходил, все более и более
замедляя шаги, с недоумением посматривая на затихших и со всех сторон
глядевших на него арестантов. Подойдя на шаг к мертвецу, он остановился как
вкопанный, точно оробел. Совершенно обнаженный, иссохший труп, в одних
кандалах, поразил его, и он вдруг отстегнул чешую, снял каску, чего вовсе не
требовалось, и широко перекрестился. Это было суровое, седое, служилое лицо.
Помню, в это же самое мгновенье тут же стоял Чекунов, тоже седой старик. Все
время он молча и пристально смотрел в лицо унтер-офицера, прямо в упор, и с
каким-то странным вниманием вглядывался в каждый жест его. Но глаза их
встретились, и у Чекунова вдруг отчего-то дрогнула нижняя губа. Он как-то
странно скривил ее, оскалил зубы и быстро, точно нечаянно кивнув
унтер-офицеру на мертвеца, проговорил:
- Тоже ведь мать была! - и отошел прочь.
Помню, эти слова меня точно пронзили... И для чего он их проговорил, и
как пришли они ему в голову? Но вот труп стали поднимать, подняли вместе с
койкой; солома захрустела, кандалы звонко, среди всеобщей тишины, брякнули
об пол... Их подобрали. Тело понесли. Вдруг все громко заговорили. Слышно
было, как унтер-офицер, уже в коридоре, посылал кого-то за кузнецом.
Следовало расковать мертвеца...
Но я отступил от предмета...

II

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Доктора обходили палаты поутру; часу в одиннадцатом являлись они у нас
все вместе, сопровождая главного доктора, а прежде них, часа за полтора,
посещал палату наш ординатор. В то время у нас был ординатором один
молоденький лекарь, знающий дело, ласковый, приветливый, которого очень
любили арестанты и находили в нем только один недостаток: "слишком уж
смирен". В самом деле, он был как-то неразговорчив, даже как будто
конфузился нас, чуть не краснел, изменял порции чуть не по первой просьбе
больных и даже, кажется, готов был назначать им и лекарства по их же
просьбе. Впрочем, он был славный молодой человек. Надо признаться, много
лекарей на Руси пользуются любовью и уважением простого народа, и это,
сколько я заметил, совершенная правда. Знаю, что мои слова покажутся
парадоксом, особенно взяв в соображение всеобщее недоверие всего русского
простого народа к медицине и к заморским лекарствам. В самом деле,
простолюдин скорее несколько лет сряду, страдая самою тяжелою болезнию,
будет лечиться у знахарки или своими домашними, простонародными лекарствами
(которыми отнюдь не надо пренебрегать), чем пойдет к доктору или лежать в
госпитале. Но, кроме того, что тут есть одно чрезвычайно важное
обстоятельство, совершенно не относящееся к медицине, именно: всеобщее
недоверие всего простолюдья ко всему, что носит на себе печать
административного, форменного; кроме того, народ запуган и предубежден
против госпиталей разными страхами, россказнями, нередко нелепыми, но иногда
имеющими свое основание. Но, главное, его пугают немецкие порядки госпиталя,
чужие люди кругом во все продолжение болезни, строгости насчет еды, рассказы
о настойчивой суровости фельдшеров и лекарей, о взрезывании и потрошении
трупов и проч. К тому же, рассуждает народ, господа лечить будут, потому что
лекаря все-таки господа. Но при более близком знакомстве с лекарями (хотя и
не без исключений, но большею частию) все эти страхи исчезают очень скоро,
что, по моему мнению, прямо относится к чести докторов наших,
преимущественно молодых. Большая часть их умеют заслужить уважение и даже
любовь простонародья. По крайней мере я пишу о том, что сам видел и испытал
неоднократно и во многих местах, и не имею оснований думать, чтоб в других
местах слишком часто поступалось иначе. Конечно, в некоторых уголках лекаря
берут взятки, сильно пользуются от своих больниц, почти пренебрегают
больными, даже забывают совсем медицину. Это еще есть; но я говорю про
большинство или, лучше сказать, про тот дух, про то направление, которое
осуществляется теперь, в наши дни, в медицине. Те же, отступники дела, волки
в овечьем стаде, что бы ни представляли в свое оправдание, как бы ни
оправдывались, например хоть средой, которая заела и их в свою очередь,
всегда будут неправы, особенно если при этом потеряли и человеколюбие. А
человеколюбие, ласковость, братское сострадание к больному иногда нужнее ему
всех лекарств. Пора бы нам перестать апатически жаловаться на среду, что она
нас заела. Это, положим, правда, что она многое в нас заедает, да не все же,
и часто иной хитрый и понимающий дело плут преловко прикрывает и оправдывает
влиянием этой среды не одну свою слабость, а нередко и просто подлость,
особенно если умеет красно говорить или писать. Впрочем, я опять отбился от
темы; я хотел только сказать, что простой народ недоверчив и враждебен более
к администрации медицинской, а не у лекарям. Узнав, каковы они на деле, он
быстро теряет многие из своих предубеждений. Прочая же обстановка наших
лечебниц до сих пор во многом не соответствует духу народа, до сих пор
враждебна своими порядками привычками нашего простолюдья и не в состоянии
приобрести полного доверия и уважения народного. Так мне по крайней мере
кажется из некоторых моих собственных впечатлений.
Наш ординатор обыкновенно останавливался перед каждым больным, серьезно
и чрезвычайно осматривал его и опрашивал, назначал лекарства, порции. Иногда
он и сам замечал, что больной ничем не болен; но так как арестант пришел
отдохнуть от работы или полежать на тюфяке, вместо голых досок, и, наконец,
все-таки в теплой комнате, а не в сырой кордегардии, где в тесноте
содержатся густые кучи бледных и испитых подсудимых (подсудимые у нас почти
всегда, на всей Руси, бледные и испитые - признак, что их содержание и
душевное состояние почти всегда тяжелее, чем у решоных), то наш ординатор
спокойно записывал им какую-нибудь febris catarhalis5 и оставлял лежать
иногда даже на неделю. Над этой febris catarhalis все смеялись у нас. Знали
очень хорошо, что это принятая у нас, по какому-то обоюдному согласию между
доктором и больным, формула для обозначения притворной болезни; "запасные
колотья", как переводили сами арестанты febris catarhalis. Иногда больной
злоупотреблял мягкосердием лекаря и продолжал лежать до тех пор, пока его не
выгоняли силой. Тогда нужно было посмотреть на нашего ординатора: он как
будто робел, как будто стыдился прямо сказать больному, чтоб он
выздоравливал и скорее бы просился на выписку, хотя и имел полное право
просто-запросто безо всяких разговоров и умасливаний выписать его, написав
ему в скорбном листе sanat est6. Он сначала намекал ему, потом как бы
упрашивал: "Не пора ли, дескать? ведь уж ты почти здоров, в палате тесно"- и
проч. и проч., до тех пор, пока больному самому становилось совестно и он
сам наконец просился на выписку. Старший доктор хоть был и человеколюбивый и
честный человек (его тоже очень любили больные), но был несравненно суровее,
решительнее ординатора, даже при случае выказывал суровую строгость, и за
это его у нас как-то особенно уважали. Он являлся в сопровождении всех
госпитальных лекарей, после ординатора, тоже свидетельствовал каждого
поодиночке, особенно останавливался над трудными больными, всегда умел
сказать им доброе, ободрительное, часто даже задушевное слово и вообще
производил хорошее впечатление. Пришедших с "запасными колотьями" он никогда
не отвергал и не отсылал назад; но если больной сам упорствовал, то
просто-запросто выписывал его: "Ну что ж, брат, полежал довольно, отдохнул,
ступай, надо честь знать". Упорствовали обыкновенно или ленивые до работ,
особенно в рабочее, летнее время, или из подсудимых, ожидавших себе
наказания. Помню, с одним из таких употреблена была особенная строгость,
жестокость даже, чтоб склонить его к выписке. Пришел он с глазною болезнию:
глаза красные, жалуется на сильную колючую боль в глазах. Его стали лечить
мушками, пиявками, брызгами в глаза какой-то разъедающей жидкостью и проч.,
но болезнь все-таки не проходила, глаза не очищались. Мало-помалу догадались
доктора, что болезнь притворная: воспаление постоянно небольшое, хуже не
делается, да и не вылечивается, все в одном положении, случай
подозрительный. Арестанты все давно уже знали, что он притворяется и людей
обманывает, хотя он сам и не признавался в этом. Это был молодой парень,
даже красивый собой, но производивший какое-то неприятное впечатление на
всех нас: скрытный, подозрительный, нахмуренный, ни с кем не говорит, глядит
исподлобья, от всех таится, точно всех подозревает. Я помню - иным даже
приходило в голову, чтоб он не сделал чего-нибудь. Он был солдат, сильно
проворовался, был уличен, и ему выходили тысяча палок и арестантские роты.
Чтоб отдалить минуту наказания, как я уже упоминал прежде, решаются иногда
подсудимые на страшные выходки: пырнет ножом накануне казни кого-нибудь из
начальства или своего же брата арестанта, его и судят по-новому, и
отдаляется наказание еще месяца на два, и цель его достигается. Ему нужды
нет до того, что его будут наказывать через два же месяца вдвое, втрое
суровее; только бы теперь-то отдалить грозную минуту хоть на несколько дней,
а там что бы ни было - до того бывает иногда силен упадок духа в этих
несчастных. У нас иные уже шептались промеж себя, чтоб остерегаться его:
пожалуй, зарежет кого-нибудь ночью. Впрочем, так только говорили, а
особенных предосторожностей никаких не брали даже те, у которых койки
приходились с ним рядом. Видели, впрочем, что он по ночам растирает глаза
известкой со штукатурки и чем-то еще другим, чтоб к утру они опять стали
красные. Наконец главный доктор погрозил ему заволокой. В упорной глазной
болезни, продолжающейся долго и когда уже все медицинские средства бывают
испытаны, чтоб спасти зрение, доктора решаются на сильное и мучительное
средство: ставят больному заволоку, точно лошади. Но бедняк и тут не
согласился выздороветь. Что за упрямый был это характер, или уж слишком
трусливый: ведь заволока была хоть и не так, как палки, но тоже очень
мучительна. Больному собирают сзади на шее кожу рукой, сколько можно
захватить, протыкают все захваченное тело ножом, отчего происходит широкая и
длинная рана по всему затылку, и продевают в эту рану холстинную тесемку,
довольно широкую, почти в палец; потом каждый день, в определенный час, эту
тесемку передергивают в ране, так что как будто вновь ее разрезают, чтоб
рана вечно гноилась и не заживала. Бедняк переносил, впрочем с ужасными
мучениями, и эту пытку упорно несколько дней и наконец только, согласился
выписаться. Глаза его в один день стали совершенно здоровые, и, как только
зажила его шея, он отправился на абвахту, чтоб назавтра же выйти опять на
тысячу палок.
----
5 Буквально: "катаральная лихорадка" (лат.).
6 здоров (лат.).

Конечно, тяжела минута перед наказанием, тяжела до того, что, может
быть, я грешу, называя этот страх малодушием и трусостию. Стало быть,
тяжело, когда подвергаются двойному, тройному наказанию, только бы не сейчас
оно исполнилось. Я упоминал, впрочем, и о таких, которые сами просились
скорее на выписку еще с не зажившей от первых палок спиной, чтоб выходить
остальные удары и окончательно выйти из-под суда; а содержание под судом, на
абвахте, конечно, для всех несравненно хуже каторги. Но, кроме разницы
темпераментов, большую роль играет в решимости и бесстрашии некоторых
закоренелая привычка к ударам и к наказанию. Многократно битый как-то
укрепляется духом и спиной и смотрит, наконец, на наказание скептически,
почти как на малое неудобство, и уже не боится его. Говоря вообще, это
верно. Один наш арестантик, из особого отделения, крещеный калмык Александр
или Александра, как звали его у нас, странный малый, плутоватый, бесстрашный
и в то же время очень добродушный, рассказывал мне, как он выходил свои
четыре тысячи, рассказывал смеясь и шутя, но тут же клялся пресерьезно, что
если б с детства, с самого нежного, первого своего детства, он не вырос под
плетью, от которой буквально всю жизнь его в своей орде не сходили рубцы с
его спины, то он бы ни за что не вынес этих четырех тысяч. Рассказывая, он
как будто благословлял это воспитание под плетью. "Меня за все били,
Александр Петрович, - говорил он мне раз, сидя на моей койке, под вечер,
перед огнями, - за все про все, за что ни попало, били лет пятнадцать сряду,
с самого того дня, как себя помнить начал, каждый день по нескольку раз; не
бил, кто не хотел; так что я под конец уж совсем привык". Как он попал в
солдаты, не знаю; не помню; впрочем, может, он и рассказывал; это был
всегдашний бегун и бродяга. Только помню его рассказ о том, как он ужасно
струсил, когда его приговорили к четырем тысячам за убийство начальника. "Я
знал, что меня будут наказывать строго и что, может, из-под палок не
выпустят, и хоть я и привык к плетям, да ведь четыре тысячи палок - шутка!
да еще все начальство озлилось! Знал я, наверно знал, что не пройдет даром,
не выхожу; не выпустят из-под палок. Я сначала попробовал было окреститься,
думаю, авось простят, и хоть мне свои же тогда говорили, что ничего из этого
не выйдет, не простят, да думаю: все-таки попробую, все-таки им жальче будет
крещеного-то. Меня и в самом деле окрестили и при святом крещении нарекли
Александром; ну, а палки все-таки палками остались; хоть бы одну простили;
даже обидно мне стало. Я и думаю про себя: постой же, я вас всех и взаправду
надую. И ведь что вы думаете, Александр Петрович, надул! Я ужасно умел
хорошо мертвым представляться, то есть не то чтобы совсем мертвым, а вот-вот
сейчас душа вон из тела уйдет. Повели меня; ведут одну тысячу: жжет, кричу;
ведут другую, ну, думаю, конец мой идет, из ума совсем вышибли, ноги
подламываются, я грох об землю: глаза у меня стали мертвые, лицо синее,
дыхания нет, у рта пена. Подошел лекарь: сейчас, говорит, умрет. Понесли
меня в госпиталь, а я тотчас ожил. Так меня еще два раза потом выводили, и
уж злились они, очень на меня злились, а я их еще два раза надувал; третью
тысячу только одну прошел, обмер, а как пошел четвертую, так каждый удар,
как ножом по сердцу, проходил, каждый удар за три шел, так больно били!
Остервенились на меня. Эта-то вот скаредная последняя тысяча (чтоб ее!) всех
трех первых стоила, и кабы не умер я перед самым концом (всего палок двести
только оставалось), забили бы тут же насмерть, ну да и я не дал себя в
обиду: опять надул и опять обмер; опять поверили, да и как не поверить,
лекарь верит, так что на двухстах-то последних, хоть изо всей злости били
потом, так били, что в другой раз две тысячи легче, да нет, нос утри, не
забили, а отчего не забили? А все тоже потому, что сыздетства под плетью
рос. Оттого и жив до сегодня. Ох, били-то меня, били на моем веку!" -
прибавил он в конце рассказа как бы в грустном раздумье, как бы силясь
припомнить и пересчитать, сколько раз его били. "Да нет, - прибавил он,
перебивая минутное молчание, - и не пересчитать, сколько били; да и куды
перечесть! Счету такого не хватит". Он взглянул на меня и рассмеялся, но так
добродушно, что я сам не мог не улыбнуться ему в ответ. "Знаете ли,
Александр Петрович, я ведь и теперь, коли сон ночью вижу, так непременно -
что меня бьют: других снов у меня не бывает". Он действительно часто кричал
по ночам и кричал, бывало, во все горло, так что его тотчас будили толчками
арестанты: "Ну, что, черт, кричишь!" Был он парень здоровый, невысокого
росту, вертлявый и веселый, лет сорока пяти, жил со всеми ладно, и хоть
очень любил воровать и очень часто бывал у нас бит за это, но ведь кто ж у
нас не проворовывался и кто ж у нас не был бит за это?
Прибавлю к этому одно: удивлялся я всегда тому необыкновенному
добродушию, тому беззлобию, с которым рассказывали все эти битые о том, как
их били, и о тех, кто их бил. Часто ни малейшего даже оттенка злобы или
ненависти не слышалось в таком рассказе, от которого у меня подчас
подымалось сердце и начинало крепко и сильно стучать. А они, бывало,
рассказывают и смеются, как дети. Вот М-цкий, например, рассказывал мне о
своем наказании; он был не дворянин и прошел пятьсот. Я узнал об этом от
других и сам спросил его: правда ли это и как это было? Он ответил как-то
коротко, как будто с какою-то внутреннею болью, точно стараясь не глядеть на
меня, и лицо его покраснело; через полминуты он посмотрел на меня, и в
глазах его засверкал огонь ненависти, а губы затряслись от негодования. Я
почувствовал, что он никогда не мог забыть этой страницы из своего
прошедшего. Но наши, почти все (не ручаюсь, чтоб не было исключений),
смотрели на это совсем иначе. Не может быть, думал я иногда, чтоб они
считали себя совсем виновными и достойными казни, особенно когда согрешили
не против своих, а против начальства. Большинство из них совсем себя не
винило. Я сказал уже, что угрызений совести я не замечал, даже в тех
случаях, когда преступление было против своего же общества. О преступлениях
против начальства и говорить нечего. Казалось мне иногда, что в этом
последнем случае был свой особенный, так сказать, какой-то практический или,
лучше, фактический взгляд на дело. Принималась во внимание судьба,
неотразимость факта, и не то что обдуманно как-нибудь, а так уж,
бессознательно, как вера какая-нибудь. Арестант, например, хоть и всегда
наклонен чувствовать себя правым в преступлениях против начальства, так что
и самый вопрос об этом для него немыслим, но все-таки он практически
сознавал, что начальство смотрит на его преступление совсем иным взглядом, а
стало быть, он должен быть наказан, и квиты. Тут борьба обоюдная. Преступник
знает притом и не сомневается, что он оправдан судом своей родной среды,
своего же простонародья, которое никогда, он опять-таки знает это, его
окончательно не осудит, а бо'льшею частию и совсем оправдает, лишь бы грех
его был не против своих, против братьев, против своего же родного
простонародья. Совесть его спокойна, а совестью он и силен и не смущается
нравственно, а это главное. Он как бы чувствует, что есть на что опереться,
и потому ненавидит, а принимает случившееся с ним за факт неминуемый,
который не им начался, не им и кончится и долго-долго еще будет продолжаться
среди раз поставленной, пассивной, но упорной борьбы. Какой солдат ненавидит
лично турку, когда с ним воюет; а ведь турка же режет его, колет, стреляет в
него. Впрочем, не все рассказы были уж совершенно хладнокровны и равнодушны.
Про поручика Жеребятникова, например, рассказывали даже с некоторым оттенком
негодования, впрочем не очень большого. С этим поручиком Жеребятниковым я
познакомился еще в первое время моего лежания в больнице, разумеется из
арестантских рассказов. Потом как-то я увидел его и в натуре, когда он стоял
у нас в карауле. Это был человек лет под тридцать, росту высокого, толстый,
жирный, с румяными, заплывшими жиром щеками, с белыми зубами и с ноздревским
раскатистым смехом. По лицу его было видно, что это самый незадумывающийся
человек в мире. Он до старости любил сечь и наказывать палками, когда,
бывало, назначали его экзекутором. Спешу присовокупить, что на поручика
Жеребятникова я уж и тогда смотрел как на урода между своими же, да так
смотрели на него и сами арестанты. Были и кроме него исполнители, в старину
разумеется, в ту недавнюю старину, о которой "свежо предание, а верится с
трудом", любившие исполнить свое дело рачительно и с усердием. Но бо'льшею
частию это происходило наивно и без особого увлечения. Поручик же был чем-то
вроде утонченнейшего гастронома в исполнительном деле. Он любил, он страстно
любил исполнительное искусство, и любил единственно для искусства. Он
наслаждался им и, как истаскавшийся в наслаждениях, полинявший патриций
времен Римской империи, изобретал себе разные утонченности, разные
противуестественности, чтоб сколько-нибудь расшевелить и приятно пощекотать
свою заплывшую жиром душу. Вот выводят арестанта к наказанию; Жеребятников
экзекутором; один взгляд на длинный выстроенный ряд людей с толстыми палками
уже вдохновляет его. Он самодовольно обходит ряды и подтверждает усиленно,
чтобы каждый исполнял свое дело рачительно, совестливо, не то... Но уж
солдатики знали, что значит это не то. Но вот приводят самого преступника, и
если он еще до сих пор был не знаком с Жеребятниковым, если не слыхал еще
про него всей подноготной, то вот какую, например, штуку тот с ним
выкидывал. (Разумеется, это одна из сотни штучек; поручик был неистощим в
изобретениях). Всякий арестант в ту минуту, когда его обнажают, а руки
привязывают к прикладам ружей, на которых таким образом тянут его потом
унтер-офицеры через всю зеленую улицу, - всякий арестант, следуя общему
обычаю, всегда начинает в эту минуту слезливым, жалобным голосом молить
экзекутора, чтобы наказывал послабее и не усугублял наказание излишнею
строгостию: "Ваше благородие, - кричит несчастный, - помилуйте, будьте отец
родной, заставьте за себя век бога молить, не погубите, помилосердствуйте!"
Жеребятников только, бывало, того и ждет; тотчас остановит дело и тоже с
чувствительным видом начинает разговор с арестантом:
- Друг ты мой, - говорит он, - да что же мне-то делать с тобой? Не я
наказую, закон!
- Ваше благородие, все в ваших руках, помилосердствуйте!
- А ты думаешь, мне не жалко тебя? Ты думаешь, мне в удовольствие
смотреть, как тебя будут быть? Ведь я тоже человек! Человек я аль нет,
по-твоему?
- Вестимо, ваше благородие, знамо дело; вы отцы, мы дети. Будьте отцом
родным! - кричит арестант, начиная уже надеяться.
- Да, друг ты мой, рассуди сам; ум-то ведь у тебя есть, чтоб рассудить:
ведь я и сам знаю, что по человечеству должен и на тебя, грешника, смотреть
снисходительно и милостиво.
- Сущую правду изволите, ваше благородие, говорить!
- Да, милостиво смотреть, как бы ты ни был грешен. Да ведь тут не я, а
закон! Подумай! Ведь я богу служу и отечеству; я ведь тяжкий грех возьму на
себя, если ослаблю закон, подумай об этом!
- Ваше благородие!
- Ну, да уж что! Уж так и быть, для тебя! Знаю, что грешу, но уж так и
быть... Помилую я тебя на этот раз, накажу легко. Ну, а что если я тем самым
тебе вред принесу? Я тебя вот теперь помилую, накажу легко, а ты
понадеешься, что и другой раз так же будет, да и опять преступление
сделаешь, что тогда? Ведь на моей же душе...
- Ваше благородие! Другу, недругу закажу! Вот как есть перед престолом
небесного создателя...
- Ну, да уж хорошо, хорошо! А поклянешься мне, что будешь себя впредь
хорошо вести?
- Да разрази меня господи, да чтоб мне на том свете...
- Не клянись, грешно. Я и слову твоему поверю, даешь слово?
- Ваше благородие!!!
- Ну, слушай же, милую я тебя только ради сиротских слез твоих; ты
сирота?
- Сирота, ваше благородие, как перст один, ни отца, ни матери...
- Ну, так ради сиротских слез твоих; но смотри же, в последний раз...
ведите его, - прибавляет он таким мягкосердным голосом, что арестант уж и не
знает, какими молитвами бога молить за такого милостивца. Но вот грозная
процессия тронулась, повели; загремел барабан, замахали первые палки...
"Катай его! - кричит во все свое горло Жеребятников. - Жги его! Лупи, лупи!
Обжигай! Еще ему, еще ему! Крепче сироту, крепче мошенника! Сажай его,
сажай!" И солдаты лупят со всего размаха, искры сыплются из глаз бедняка, он
начинает кричать, а Жеребятников бежит за ним по фрунту и хохочет, хохочет,
заливается, бока руками подпирает от смеха, распрямиться не может, так что
даже жалко его под конец станет, сердешного. И рад-то он, и смешно-то ему, и
только разве изредка перервется его звонкий, здоровый, раскатистый смех, и
слышится опять: "Лупи его, лупи! Обжигай его, мошенника, обжигай сироту!.."
А вот еще какие он изобретал варьяции: выведут к наказанию; арестант
опять начинает молить. Жеребятников на этот раз не ломается, не
гримасничает, а пускается в откровенности:
- Видишь что, любезный, - говорит он, - накажу я тебя как следует,
потому ты и стоишь того. Но вот что я для тебя, пожалуй, сделаю: к прикладам
я тебя не привяжу. Один пойдешь, только по-новому: беги что есть силы через
весь фрунт! Тут хоть и каждая палка ударит, да ведь дело-то будет короче,
как думаешь? Хочешь испробовать?
Арестант слушает с недоумением, с недоверчивостью и задумывается. "Что
ж, - думает он про себя, - а может, оно и вправду вольготнее будет; пробегу
что есть мочи, так мука впятеро короче будет, а может, и не всякая палка
ударит".
- Хорошо, ваше благородие, согласен.
- Ну, и я согласен, катай! Смотрите ж, не зевать! - кричит он солдатам,
зная, впрочем, наперед, что ни одна палка не манкирует виноватой спины;
промахнувшийся солдат тоже очень хорошо знает, чему подвергается. Арестант
пускается бежать что есть силы по "зеленой улице", но, разумеется, не
пробегает и пятнадцати рядов; палки, как барабанная дробь, как молния,
разом, вдруг, низвергаются на его спину, и бедняк с криком упадает, как
подкошенный, как сраженный пулей. "Нет, ваше благородие, лучше уж по
закону", - говорит он, медленно подымаясь с земли, бледный и испуганный, а
Жеребятников, который заранее знал всю эту штуку и что из нее выйдет,
хохочет, заливается. Но и не описать всех его развлечений и всего, что про
него у нас рассказывали!
Несколько другим образом, в другом тоне и духе, рассказывали у нас об
одном поручике Смекалове, исполнявшем должность командира при нашем остроге,
прежде еще, чем назначили к этой должности нашего плац-майора. Про
Жеребятникова хоть и рассказывали довольно равнодушно, без особой злобы, но
все-таки не любовались его подвигами, не хвалили его, а видимо им гнушались.
Даже как-то свысока презирали его. Но про поручика Смекалова вспоминали у
нас с радостью и наслаждением. Дело в том, что это вовсе не был какой-нибудь
особенный охотник высечь; в нем отнюдь не было чисто жеребятнического
элемента. Но все-таки он был отнюдь не прочь и высечь; в том-то и дело, что
самые розги его вспоминались у нас с какою-то сладкою любовью, - так умел
угодить этот человек арестантам! А и чем? Чем заслужил он такую
популярность? Правда, наш народ, как, может быть, и весь народ русский,
готов забыть целые муки за одно ласковое слово; говорю об этом как об факте,
не разбирая его на этот раз ни с той, ни с другой стороны. Нетрудно было
угодить этому народу и приобрести у него популярность. Но поручик Смекалов
приобрел особенную популярность - так что даже о том, как он сек,
припоминалось чуть не с умилением. "Отца не надо", - говорят, бывало,
арестанты и даже вздыхают, сравнивая по воспоминаниям их прежнего временного
начальника, Смекалова, с теперешним плац-майором. "Душа человек!" Был он
человек простой, может, даже и добрый по-своему. Но случается, бывает не
только добрый, но даже и великодушный человек в начальниках; и что ж? - все
не любят его, а над иным так, смотришь, и просто смеются. Дело в том, что
Смекалов умел как-то так сделать, се его у нас признавали за своего
человека, а это большое уменье или, вернее сказать, прирожденная
способность, над которой и не задумываются даже обладающие ею. Странное
дело: бывают даже из таких и совсем недобрые люди, а между тем приобретают
иногда большую популярность. Не брезгливы они, не гадливы к подчиненному
народу, - вот где, кажется мне, причина! Барчонка-белоручки в них не видать,
духа барского не слыхать, а есть в них какой-то особенный простонародный
запах, прирожденный им, и, боже мой, как чуток народ к этому запаху! Чего он
не отдаст за него! Милосерднейшего человека готов променять даже на самого
старого, если этот припахивает ихним собственным посконным запахом. Что ж,
если этот припахивающий человек, сверх того, и действительно добродушен,
хотя бы и по-своему? Тут уж ему и цены нет! Поручик Смекалов, как уже и
сказал я, иной раз и больно наказывал, но он как-то так умел сделать, что на
него не только не злобствовали, но даже, напротив, теперь, в мое время, как
уже все давно прошло, вспоминали о его штучках при сечении со смехом и с
наслаждением. Впрочем, у него было немного штук: фантазии художественной не
хватало. По правде, была всего-то одна штучка, одна-единственная, с которой
он чуть не целый год у нас пробавлялся; но, может быть, она именно и мила-то
была тем, что была единственная. Наивности в этом было много. Приведут,
например, виноватого арестанта. Смекалов сам выйдет к наказанию, выйдет с
усмешкою, с шуткою, об чем-нибудь тут же расспросит виноватого, об
чем-нибудь постороннем, о его личных, домашних, арестантских делах, и вовсе
не с какою-нибудь целью, не с заигрыванием каким-нибудь, а так просто -
потому что ему действительно знать хочется об этих делах. Принесут розги, а
Смекалову стул; он сядет на него, трубку даже закурит. Длинная у него такая
трубка была. Арестант начинает молить... "Нет уж, брат, ложись, чего уж
тут..." - скажет Смекалов; арестант вздохнет и ляжет. "Ну-тка, любезный,
умеешь вот такой-то стих наизусть?" - "Как не знать, ваше благородие, мы
крещеные, сыздетства учились". - "Ну, так читай". И уж арестант знает, что
читать, и знает заранее, что будет при этом чтении, потому что эта штука раз
тридцать уже и прежде с другими повторялась. Да и сам Смекалов знает, что
арестант это знает; знает, что даже и солдаты, которые стоят с поднятыми
розгами над лежащей жертвой, об этой самой штуке тоже давно уж наслышаны, и
все-таки он повторяет ее опять, - так она ему раз навсегда понравилась,
может быть именно потому, что он ее сам сочинил, из литературного самолюбия.
Арестант начинает читать, люди с розгами ждут, а Смекалов даже принагнется с
места, руку подымет, трубку перестанет курить, ждет известного словца. После
первой строчки известных стихов арестант доходит наконец до слова "на
небеси". Того только и надо. "Стой! - кричит воспламененный поручик и мигом
с вдохновенным жестом, обращаясь к человеку, поднявшему розгу, кричит: - А
ты ему поднеси!"
И заливается хохотом. Стоящие кругом солдаты тоже ухмыляются:
ухмыляется секущий, чуть не ухмыляется даже секомый, несмотря на то что
розга по команде "поднеси" свистит уже в воздухе, чтоб через один миг как
бритвой резнуть по его виноватому телу. И радуется Смекалов, радуется именно
тому, что вот как же это он так хорошо придумал - и сам сочинил: "на небеси"
и "поднеси" - и кстати, и в рифму выходит. И Смекалов уходит от наказания
совершенно довольный собой, да и высеченный тоже уходит чуть не довольный
собой и Смекаловым. И, смотришь, через полчаса уж рассказывает в остроге,
как и теперь, в тридцать первый раз, была повторена уже тридцать раз прежде
всего повторенная шутка. "Одно слово, душа человек! Забавник!"
Даже подчас какой-то маниловщиной отзывались воспоминания о добрейшем
поручике.
- Бывало, идешь этта, братцы, - рассказывает какой-нибудь арестантик, и
все лицо его улыбается от воспоминания, - идешь, а он уж сидит себе под
окошком в халатике, чай пьет, трубочку покуривает. Снимешь шапку. - Куда,
Аксенов, идешь?
- Да на работу, Михаил Васильич, перво-наперво в мастерскую надоть, -
засмеется себе... То есть душа человек! Одно слово душа!
- И не нажить такого! - прибавляет кто-нибудь из слушателей.

III

ПРОДОЛЖЕНИЕ.

Я заговорил теперь о наказаниях, равно как и об разных исполнителях
этих интересных обязанностей, собственно потому, что, переселясь в
госпиталь, подучил только тогда и первое наглядное понятие обо всех этих
делах. До тех пор я знал об этом только понаслышке. В наши две палаты
сводились все наказанные шпицрутенами подсудимые из всех батальонов,
арестантских отделений и прочих военных команд, расположенных в нашем городе
и во всем его округе. В это первое время, когда я ко всему, что совершалось
кругом меня, еще так жадно приглядывался, все эти странные для меня порядки,
все эти наказанные и готовившиеся к наказанию естественно производили на
меня сильнейшее впечатление. Я был взволнован, смущен и испуган. Помню, что
тогда же я вдруг и нетерпеливо стал вникать во все подробности этих новых
явлений, слушать разговоры и рассказы на эту тему других арестантов, сам
задавал им вопросы, добивался решений. Мне желалось, между прочим, знать
непременно все степени приговоров и исполнений, все оттенки этих исполнений,
взгляд на все это самих арестантов; я старался вообразить себе
психологическое состояние идущих на казнь. Я сказал уже, что перед
наказанием редко кто бывает хладнокровен, не исключая даже и тех, которые
уже предварительно были много и неоднократно биты. Тут вообще находит на
осужденного какой-то острый, но чисто физический страх, невольный и
неотразимый, подавляющий все нравственное существо человека. Я и потом, во
все эти несколько лет острожной жизни, невольно приглядывался к тем из
подсудимых, которые, пролежав в госпитале после первой половины наказания и
залечив свои спины, выписывались из госпиталя, чтобы назавтра же выходить
остальную половину назначенных по конфирмации палок. Это разделение
наказания на две половины случается всегда по приговору лекаря,
присутствующего при наказании. Если назначенное по преступлению число ударов
большое, так что арестанту всего разом не вынести, то делят ему это число на
две, даже на три части, судя по тому, что скажет доктор во время уже самого
наказания, то есть может ли наказуемый продолжать идти сквозь строй дальше,
или это будет сопряжено с опасностью для его жизни. Обыкновенно пятьсот,
тысяча и даже полторы тысячи выходят разом; но если приговор в две, в три
тысячи, то исполнение делится на две половины и даже на три. Те, которые,
залечив после первой половины свою спину, выходили из госпиталя, чтоб идти
под вторую половину, в день выписки и накануне бывали обыкновенно мрачны,
угрюмы, неразговорчивы. Замечалась в них некоторая отупелость ума, какая-то
неестественная рассеянность. В разговоры такой человек не пускается и больше
молчит; любопытнее всего, что с таким и сами арестанты никогда не говорят и
не стараются заговаривать о том, что его ожидает. Ни лишнего слова, ни
утешения; даже стараются и вообще-то мало внимания обращать на такого. Это,
конечно, лучше для подсудимого. Бывают исключения, как вот, например, Орлов,
о котором я уже рассказывал. После первой половины наказания он только на то
и досадовал, что спина его долго не заживает и что нельзя ему поскорее
выписаться, чтоб скорей выходить остальные удары, отправиться с партией в
назначенную ему ссылку и бежать с дороги. Но этого развлекала цель, и бог
знает, что у него на уме. Это была странная и живучая натура. Он был очень
доволен, в сильно возбужденном состоянии, хотя и подавлял свои ощущения.
Дело в том, что он еще перед первой половиной наказания думал, что его не
выпустят из-под палок и что он должен умереть. До него доходили уже разные
слухи о мерах начальства, еще когда он содержался под судом; он уже и тогда
готовился к смерти. Но, выходив первую половину, он ободрился. Он явился в
госпиталь избитый до полусмерти; я еще никогда не видал таких язв; но он
пришел с радостью в сердце, с надеждой, что останется жив, что слухи были
ложные, что его вот выпустят же теперь из-под палок, так что теперь, после
долгого содержания под судом, ему уже начинали мечтаться дорога, побег,
свобода, поля и леса... Через два дня после выписки из госпиталя он умер в
том же госпитале, на прежней же койке, не выдержав второй половины. Но я уже
упоминал об этом.
----
7 Все, что я пишу здесь о наказаниях и казнях, было в мое время.
Теперь, я слышал, все это изменилось и изменяется. (Прим. автора).

И, однако, те же арестанты, которые проводили такие тяжелые дни и ночи
перед самым наказанием, переносили самую казнь мужественно, не исключая и
самых малодушных. Я редко слышал стоны даже в продолжение первой ночи по их
прибытии, нередко даже от чрезвычайно тяжело избитых; вообще народ умеет
переносить боль. Насчет боли я много расспрашивал. Мне иногда хотелось
определенно узнать, как велика эта боль, с чем ее, наконец, можно сравнить?
Право, не знаю, для чего я добивался этого. Одно только помню, что не из
праздного любопытства. Повторяю, я был взволнован и потрясен. Но у кого я ни
спрашивал, я никак не мог добиться удовлетворительного для меня ответа.
Жжет, как огнем палит, - вот все, что я мог узнать, и это был единственный у
всех ответ. Жжет, да и только. В это же первое время, сойдясь поближе с М-м,
я расспрашивал и его. "Больно, - отвечал он, - очень, а ощущение - жжет, как
огнем; как будто жарится спина на самом сильном огне". Одним словом, все
показывали в одно слово. Впрочем, помню, я тогда же сделал одно странное
замечание, за верность которого особенно не стою; но общность приговора
самих арестантов сильно его поддерживает: это то, что розги, если даются в
большом количестве, самое тяжелое наказание из всех у нас употребляемых.
Казалось бы, что это с первого взгляда нелепо и невозможно. Но, однако же, с
пятисот, даже с четырехсот розог можно засечь человека до смерти; а свыше
пятисот почти наверно. Тысячи розог не вынесет разом даже человек самого
сильнейшего сложения. Между тем пятьсот палок можно перенести безо всякой
опасности для жизни. Тысячу палок может вынести, без опасения за жизнь, даже
и не сильного сложения человек. Даже с двух тысяч палок нельзя забить
человека средней силы и здорового сложения. Арестанты все говорили, что
розги хуже палок. "Розги садче, - говорили они, - муки больше". Конечно,
розги мучительнее палок. Они сильнее раздражают, сильнее действуют на нервы,
возбуждают их свыше меры, потрясают свыше возможности. Я не знаю, как
теперь, но в недавнюю старину были джентльмены, которым возможность высечь
свою жертву доставляла нечто, напоминающее маркиз де Сада и Бренвилье. Я
думаю, что в этом ощущении есть нечто такое, отчего у этих джентльменов
замирает сердце, сладко и больно вместе. Есть люди, как тигры жаждущие
лизнуть крови. Кто испытал раз эту власть, это безграничное господство над
телом, кровью и духом такого же, как сам, человека, так же созданного, брата
по закону Христову; кто испытал власть и полную возможность унизить самым
высочайшим унижением другое существо, носящее на себе образ божий, тот уже
поневоле как-то делается не властен в своих ощущениях. Тиранство есть
привычка; оно одарено развитием, оно развивается, наконец, в болезнь. Я стою
на том, что самый лучший человек может огрубеть и отупеть от привычки до
степени зверя. Кровь и власть пьянят: развиваются загрубелость, разврат; уму
и чувству становятся доступны и, наконец, сладки самые ненормальные явления.
Человек и гражданин гибнут в тиране навсегда, а возврат к человеческому
достоинству, к раскаянию, к возрождению становится для него уже почти
невозможен. К тому же пример, возможность такого своеволия действуют и на
все общество заразительно: такая власть соблазнительна. Общество, равнодушно
смотрящее на такое явление, уже само заражено в своем основании. Одним
словом, право телесного наказания, данное одному над другим, есть одна из
язв общества, есть одно из самых сильных средств для уничтожения в нем
всякого зародыша, всякой попытки гражданственности и полное основание к
непременному и неотразимому его разложению.
Палачом гнушаются же в обществе, но палачом-джентльменом далеко нет.
Только недавно высказалось противное мнение, но высказалось еще только в
книгах, отвлеченно. Даже те, которые высказывают его, не все еще успели
затушить в себе эту потребность самовластия. Даже всякий фабрикант, всякий
антрепренер непременно должен ощущать какое-то раздражительное удовольствие
в том, что его работник зависит иногда весь, со всем семейством своим,
единственно от него. Это наверно так; не так скоро поколение отрывается от
того, что сидит в нем наследственно; не так скоро отказывается человек от
того, что вошло в кровь его, передано ему, так сказать, с матерним молоком.
Не бывает таких скороспелых переворотов. Сознать вину и родовой грех еще
мало, очень мало; надобно совсем от него отучиться. А это не так скоро
делается.
Я заговорил о палаче. Свойства палача в зародыше находятся почти в
каждом современном человеке. Но не равно развиваются звериные свойства
человека. Если же в ком-нибудь они пересиливают в своем развитии все другие
его свойства, то такой человек, конечно, становится ужасным и безобразным.
Палачи бывают двух родов: одни бывают добровольные, другие - подневольные,
обязанные. Добровольный палач, конечно, во всех отношениях ниже
подневольного, которым, однако, так гнушается народ, гнушается до ужаса, до
гадливости, до безотчетного, чуть не мистического страха. Откуда же этот
почти суеверный страх к одному палачу и такое равнодушие, чуть не одобрение
к другому? Бывают примеры до крайности странные: я знавал людей даже добрых,
даже честных, даже уважаемых в обществе, и между тем они, например, не могли
хладнокровно перенести, если наказуемый не кричит под розгами, не молит и не
просит о пощаде. Наказуемые должны непременно кричать и молить о пощаде. Так
принято; это считается и приличным и необходимым, и когда однажды жертва не
хотела кричать, то исполнитель, которого я знал и который в других
отношениях мог считаться человеком, пожалуй, и добрым, даже лично обиделся
при этом случае. Он хотел было сначала наказать легко, но, не слыша обычных
"ваше благородие, отец родной, помилуйте, заставьте за себя вечно бога
молить" и проч., рассвирепел и дал розог пятьдесят лишних, желая добиться и
крику и просьб, - и добился. "Нельзя-с, грубость есть", - отвечал он мне
очень серьезно. Что же касается до настоящего палача, подневольного,
обязанного, то известно: это арестант решоный и приговоренный в ссылку, но
оставленный в палачах; поступивший сначала в науку к другому палачу и,
выучившись у него, оставленный навек при остроге, где он содержится особо, в
особой комнате, имеющий даже свое хозяйство, но находящийся почти всегда под
конвоем. Конечно, живой человек не машина; палач бьет хоть и по обязанности,
но иногда тоже входит в азарт, но хоть бьет не без удовольствия для себя,
зато почти никогда не имеет личной ненависти к своей жертве. Ловкость удара,
знание своей науки, желание показать себя перед своими товарищами и перед
публикой подстрекают его самолюбие. Он хлопочет ради искусства. Кроме того,
он знает очень хорошо, что он всеобщий отверженец, что суеверный страх везде
встречает и провожает его, и нельзя ручаться, чтоб это не имело на него
влияния, не усиливало в нем его ярости, его звериных наклонностей. Даже дети
знают, что он "отказывается от отца и матери". Странное дело, сколько мне ни
случалось видеть палачей, все они были люди развитые, с толком, с умом и с
необыкновенным самолюбием, даже с гордостью. Развилась ли в них эта гордость
в отпор всеобщему к ним презрению; усиливалась ли она сознанием страха,
внушаемого ими их жертве, и чувством господства над нею, - не знаю. Может
быть, даже самая парадность и театральность той обстановки, с которою они
являются перед публикой на эшафоте, способствуют развитию в них некоторого
высокомерия. Помню, мне пришлось однажды в продолжение некоторого времени
часто встречать и близко наблюдать одного палача. Это был малый среднего
роста, мускулистый, сухощавый, лет сорока, с довольно приятным и умным лицом
и с кудрявой головой. Он был всегда необыкновенно важен, спокоен; снаружи
держал себя по-джентльменски, отвечал всегда коротко, рассудительно и даже
ласково, но как-то высокомерно ласково, как будто он чем-то чванился предо
мною. Караульные офицеры часто с ним при мне заговаривали и, право, даже с
некоторым как будто уважением к нему. Он это сознавал и перед начальником
нарочно удвоивал свою вежливость, сухость и чувство собственного
достоинства. Чем ласковее разговаривал с ним начальник, тем неподатливее сам
он казался, и хотя отнюдь не выступал из утонченнейшей вежливости, но, я
уверен, в эту минуту он считал себя неизмеримо выше разговаривавшего с ним
начальника. На лице его это было написано. Случалось, что иногда в очень
жаркий летний день посылали его под конвоем с длинным тонким шестом избивать
городских собак. В этом городке было чрезвычайно много собак, совершенно
никому не принадлежавших и плодившихся с необыкновенною быстротою. В
каникулярное время они становились опасными, и для истребления их, по
распоряжению начальства, посылался палач. Но даже и эта унизительная
должность, по-видимому, нимало не унижала его. Надо было видеть, с каким
достоинством он расхаживал по городским улицам в сопровождении усталого
конвойного, пугая уже одним видом своим встречных баб и детей, как он
спокойно и даже свысока смотрел на всех встречавшихся. Впрочем, палачам жить
привольно. У них есть деньги, едят они очень хорошо, пьют вино. Деньги
достаются им через взятки. Гражданский подсудимый, которому выходит по суду
наказание, предварительно хоть чем-нибудь, хоть из последнего, да подарит
палача. Но с иных, с богатых подсудимых, они сами берут, назначая им сумму
сообразно с вероятными средствами арестанта, берут и по тридцати рублей, а
иногда даже и более. С очень богатыми даже очень торгуются. Очень слабо
наказать палач, конечно, не может; он отвечает за это своей же спиной. Но
зато, за известную взятку, он обещается жертве, что не прибьет ее очень
больно. Почти всегда соглашаются на его предложение; если ж нет, он
действительно наказывает варварски, и это вполне в его власти. Случается,
что он налагает значительную сумму даже на очень бедного подсудимого;
родственники ходят, торгуются, кланяются, и беда, если не удовлетворят его.
В таких случаях много помогает ему суеверный страх, им внушаемый. Каких
диковинок про палачей не рассказывают! Впрочем, сами арестанты уверяли меня,
что палач может убить с одного удара. Но, во-первых, когда ж это было
испытано? А, впрочем, может быть. Об этом говорили слишком утвердительно.
Палач же сам ручался мне, что он это может сделать. Говорили тоже, что он
может ударить со всего размаха по самой спине преступника, но так, что даже
самого маленького рубчика не вскочит после удара и преступник не почувствует
ни малейшей боли. Впрочем, обо всех этих фокусах и утонченностях известно
уже слишком много рассказов. Но если даже палач и возьмет взятку, чтоб
наказать легко, то все-таки первый удар дается им со всего размаха и изо
всей силы. Это даже обратилось между ними в обычай. Последующие удары он
смягчает, особенно если ему предварительно заплатили. Но первый удар,
заплатили иль нет ему, - его. Право, не знаю, для чего это у них так
делается? Для того ли, чтоб сразу приучить жертву к дальнейшим ударам, по
тому расчету, что после очень трудного удара уже не так мучительны покажутся
легкие, или тут просто желание пофорсить перед жертвой, задать ей страху,
огорошить ее с первого раза, что понимала она, с кем дело имеет, показать
себя, одним словом. Во всяком случае палач перед началом наказания чувствует
себя в возбужденном состоянии духа, чувствует силу свою, сознает себя
властелином; он в эту минуту актер; на него дивится и ужасается публика, и,
уж конечно, не без наслаждения кричит он своей жертве перед ударом:
"Поддержись, ожгу! " - обычные и роковые слова в этом случае. Трудно
представить, до чего можно исказить природу человеческую.
В это первое время, в госпитале, я заслушивался всех этих арестантских
рассказов. Лежать было нам всем ужасно скучно. Каждый день так похож один на
другой! Утром еще развлекало нас посещение докторов и потом скоро после них
обед. Еда, разумеется, в таком однообразии представляла значительное
развлечение. Порции были разные, распределенные по болезням лежавших. Иные
получали только один суп с какой-то крупой; другие только одну кашицу;
третьи одну только манную кашу, на которую было очень много охотников.
Арестанты от долгого лежания изнеживались и любили лакомиться.
Выздоравливавшим и почти здоровым давали кусок вареной говядины, "быка", как
у нас говорили. Всех лучше была порция цынготная - говядина с луком, с
хреном и с проч., а иногда и с крышкой водки. Хлеб был, тоже смотря по
болезням, черный или полубелый, порядочно выпеченный. Эта официальность и
тонкость в назначении порций только смешила больных. Конечно, в иной болезни
человек и сам ничего не ел. Но зато те больные, которые чувствовали аппетит,
ели, что хотели. Иные менялись порциями, так что порция, подходящая к одной
болезни, переходила к совершенно другой. Другие, которые лежали на слабой
порции, покупали говядину или цинготную порцию, пили квас, госпитальное
пиво, покупая его у тех, кому оно назначалось. Иные съедали даже по две
порции. Эти порции продавались или перепродавались за деньги. Говяжья порция
ценилась довольно высоко: она стоила пять копеек ассигнациями. Если в нашей
палате не было у кого купить, посылали сторожа в другую арестантскую палату,
а нет - так и в солдатские палаты, в "вольные", как у нас говорили. Всегда
находились охотники продать. Они оставались на одном хлебе, зато зашибали
деньгу. Бедность была, конечно, всеобщая, но те, которые имели деньжонки,
посылали даже на базар за калачами, даже за лакомствами и проч. Наши сторожа
исполняли все эти поручения совершенно бескорыстно. После обеда наступало
самое скучное время; кто от нечего делать спал, кто болтал, кто ссорился,
кто что-нибудь вслух рассказывал. Если не приводили новых больных, было еще
скучнее. Приход новичка почти всегда производил некоторое впечатление,
особенно если он был никому не знакомый. Его оглядывали, старались узнать,
что он и как, откуда и по каким делам. Особенно интересовались в этом случае
пересыльными: те всегда что-нибудь да рассказывали, впрочем не о своих
интимных делах; об этом, если сам человек не заговаривал, никогда не
расспрашивали, а так: откуда шли? с кем? какова дорога? куда пойдут? и проч.
Иные, тут же слыша новый рассказ, припоминали как бы мимоходом что-нибудь из
своего собственного: об разных пересылках, партиях, исполнителях, о
партионных начальниках. Наказанные шпицрутенами являлись тоже об эту пору, к
вечеру. Они всегда производили довольно сильное впечатление, как, впрочем, и
было уже упомянуто; но не каждый же день их приводили, и в тот день, когда
их не было, становилось у нас как-то вяло, как будто все эти лица одно
другому страшно надоели, начинались даже ссоры. У нас радовались даже
сумасшедшим, которых приводили на испытание. Уловка прикинуться сумасшедшим,
чтоб избавиться от наказания, употреблялась изредка подсудимыми. Одних скоро
обличали или, лучше сказать, они сами решались изменять политику своих
действий, и арестант, прокуралесив два-три дня, вдруг ни с того ни с сего
становился умным, утихал и мрачно начинал проситься на выписку. Ни
арестанты, ни доктора не укоряли такого и не стыдили, напоминая ему его
недавние фокусы; молча выписывали, молча провожали, и дня через два-три он
являлся к нам наказанный. Такие случаи бывали, впрочем, вообще редки. Но
настоящие сумасшедшие, приводившиеся на испытание, составляли истинную кару
божию для всей палаты. Иных сумасшедших, веселых, бойких, кричащих, пляшущих
и поющих, арестанты сначала встречали чуть не с восторгом. "Вот забава-то! "
- говаривали они, смотря на иного только что приведенного кривляку. Но мне
ужасно трудно и тяжело было видеть этих несчастных. Я никогда не мог
хладнокровно смотреть на сумасшедших.
Впрочем, скоро беспрерывные кривлянья и беспокойные выходки
приведенного и встреченного с хохотом сумасшедшего решительно всем у нас
надоедали и дня в два выводили всех из терпения окончательно. Одного из них
держали у нас недели три, и приходилось просто бежать из палаты. Как
нарочно, в это время привели еще сумасшедшего. Этот произвел на меня
особенное впечатление. Случилось это уже на третий год моей каторги. В
первый год, или, лучше сказать, в первые же месяцы моей острожной жизни,
весной, я ходил с одной партией на работу за две версты, в кирпичный завод,
с печниками, подносчиком. Надо было исправить для будущих летних кирпичных
работ печи. В это утро в заводе М-цкий и Б. познакомили меня с проживавшим
там надсмотрщиком, унтер-офицером Острожским. Это был поляк, старик лет
шестидесяти, высокий, сухощавый, чрезвычайно благообразной и даже величавой
наружности. В Сибири он находился с давнишних пор на службе и хоть
происходил из простонародья, пришел как солдат бывшего в тридцатом году
войска, но М-цкий и Б. его любили и уважали. Он все читал католическую
Библию. Я разговаривал с ним, и он говорил так ласково, так разумно, так
занимательно рассказывал, так добродушно и честно смотрел. С тех пор я не
видал его года два, слышал только, что по какому-то делу он находился под
следствием, и вдруг его ввели к нам в палату как сумасшедшего. Он вошел с
визгами, с хохотом и с самыми неприличными, с самыми камаринскими жестами
пустился плясать по палате. Арестанты были в восторге, но мне стало так
грустно... Через три дня мы все уже не знали, куда с ним деваться. Он
ссорился, дрался, визжал, пел песни, даже ночью, делал поминутно такие
отвратительные выходки, что всех начинало просто тошнить. Он никого не
боялся. На него надевали горячешную рубашку, но от этого становилось нам же
хуже, хотя без рубашки он затевал ссоры и лез драться чуть не со всеми. В
эти три недели иногда вся палата подымалась в один голос и просила главного
доктора перевести наше нещечко в другую арестантскую палату. Там в свою
очередь выпрашивали дня через два перевести его к нам. А так как сумасшедших
случилось у нас разом двое, беспокойных и забияк, то одна палата с другою
чередовались и менялись сумасшедшими. Но оказывались оба хуже. Все вздохнули
свободнее, когда их от нас увели наконец куда-то...
Помню тоже еще одного странного сумасшедшего. Привели однажды летом
одного подсудимого, здорового и с виду очень неуклюжего парня, лет сорока
пяти, с уродливым от оспы лицом, с заплывшими красными глазами и с
чрезвычайно угрюмым и мрачным видом. Поместился он рядом со мною. Оказался
он очень смирным малым, ни с кем не заговаривал и сидел как будто что-то
обдумывая. Стало смеркаться, и вдруг он обратился ко мне. Прямо, без дальних
предисловий, но с таким видом, как будто сообщает мне чрезвычайную тайну, он
стал мне рассказывать, что на днях ему выходит две тысячи, но что этого
теперь не будет, потому что дочь полковника Г. об нем хлопочет. Я с
недоумением посмотрел на него и отвечал, что в таком случае, мне кажется,
дочь полковника ничего не в состоянии сделать. Я еще ни о чем не
догадывался; его привели вовсе не как сумасшедшего, а как обыкновенного
больного. Я спросил его, чем он болен? Он ответил мне, что не знает и что
его зачем-то прислали, но что он совершенно здоров, а полковничья дочь в
него влюблена; что она раз, две недели тому назад, проезжала мимо абвахты, а
он на ту пору и выгляни из-за решетчатого окошечка. Она, как увидала его,
тотчас же и влюбилась. И с тех пор под разными видами была уже три раза на
абвахте; первый раз заходила вместе с отцом к брату, офицеру, стоящему в то
время у них в карауле; другой раз пришла с матерью раздать подаяние и,
проходя мимо, шепнула ему, что она его любит и выручит. Странно было, с
какими тонкими подробностями рассказывал он мне всю эту нелепость, которая,
разумеется, вся целиком родилась в расстроенной, бедной голове его. В свое
избавление от наказания он верил свято. О страстной любви к нему этой
барышни говорил спокойно и утвердительно, и, несмотря уже на общую нелепость
рассказа, так дико было слышать такую романтическую историю о влюбленной
девице от человека под пятьдесят лет, с такой унылой, огорченной и уродливой
физиономией. Странно, что мог сделать страх наказания с этой робкой душой.
Может быть, он действительно кого-нибудь увидел в окошко, и сумасшествие,
приготовлявшееся в нем от страха, возраставшего с каждым часом, вдруг разом
нашло свой исход, свою форму. Этот несчастный солдат, которому, может быть,
во всю жизнь ни разу и не подумалось о барышнях, выдумал вдруг целый роман,
инстинктивно хватаясь хоть за эту соломинку. Я выслушал молча и сообщил о
нем другим арестантам. Но когда другие стали любопытствовать, он
целомудренно молчал. Назавтра доктор долго опрашивал его, и так как он
сказал ему, что ничем не болен, и по осмотру оказался действительно таким,
то его и выписали. Но о том, что у него в листе написано было sanat., мы
узнали уже, когда доктора вышли из палаты, так что сказать им, в чем дело,
уже нельзя было. Да мы и сами-то еще тогда вполне не догадывались, в чем
было главное дело. А между тем все дело состояло в ошибке приславшего его к
нам начальства, не объяснившего, для чего его присылали. Тут случилась
какая-то небрежность. А может быть, даже и приславшие еще только
догадывались и были вовсе не уверены в его сумасшествии, действовали по
темным слухам и прислали его на испытание. Как бы то ни было, несчастного
вывели через два дня к наказанию. Оно, кажется, очень поразило его своею
неожиданностью; он не верил, что его накажут, до последней минуты и, когда
повели его по рядам, стал кричать: "Караул!" В госпитале его положили на
этот раз уже не в нашу, а, за неимением в ней коек, в другую палату. Но я
справлялся о нем и узнал, что он во все восемь дней ни с кем не сказал ни
слова, был смущен и чрезвычайно грустен... Потом его куда-то услали, когда
зажила его спина. Я по крайней мере уже больше не слыхал о нем ничего.
Что же касается вообще до лечения и лекарств, то, сколько я мог
заметить, легкобольные почти не исполняли предписаний и не принимали
лекарств, но труднобольные и вообще действительно больные очень любили
лечиться, принимали аккуратно свои микстуры и порошки; но более всего у нас
любили наружные средства. Банки, пиявки, припарки и кровопускания, которые
так любит и которым так верит наш простолюдин, принимались у нас охотно и
даже с удовольствием. Меня заинтересовало одно странное обстоятельство. Эти
самые люди, которые были так терпеливы в перенесении мучительнейших болей от
палок и розог, нередко жаловались, кривлялись и даже стонали от каких-нибудь
банок. Разнеживались ли они уж очень, или так просто франтили, - уж не знаю,
как это объяснить. Правда, наши банки были особого рода. Машинку, которою
просекается мгновенно кожа, фельдшер когда-то, с незапамятных времен,
затерял или испортил, или, может быть, она сама испортилась, так что он уже
принужден был делать необходимые надрезы тела ланцетом. Надрезов делают для
каждой банки около двенадцати. Машинкой не больно. Двенадцать ножичков
ударят вдруг, мгновенно, и боль не слышна. Но надрезывание ланцетом другое
дело. Ланцет режет сравнительно очень медленно; боль слышна; а так как,
например, при десяти банках приходится сделать сто двадцать таких надрезов,
то все вместе, конечно, было чувствительно. Я испытал это, но хотя и было
больно и досадно, но все-таки не так же, чтоб не удержаться и стонать. Даже
смешно было иногда смотреть на иного верзилу и здоровяка, как он корчится и
начинает нюнить. Вообще это можно было сравнить с тем, когда иной человек,
твердый и даже спокойный в каком-нибудь серьезном деле, хандрит и
капризничает дома, когда нечего делать, не ест, что подают, бранится и
ругается; все не по нем, все ему досаждают, все ему грубят, все его мучают -
одним словом, с жиру бесится, как говорят иногда о таких господах,
встречающихся, впрочем, и в простонародии; а в нашем остроге, при взаимном
всеобщем сожитии, даже слишком часто. Бывало, в палате свои уже начнут
дразнить такого неженку, а иной просто выругается; вот он и замолчит, точно
и в самом деле того и ждал, чтоб его выругали, чтоб замолчать. Особенно не
любил этого Устьянцев и никогда не пропускал случая поругаться с неженкой.
Он и вообще не пропускал случая с кем-нибудь сцепиться. Это было его
наслаждением, потребностью, разумеется от болезни, отчасти и от тупоумия.
Смотрит, бывало, сперва серьезно и пристально и потом каким-то спокойным,
убежденным голосом начинает читать наставления. До всего ему было дело;
точно он был приставлен у нас для наблюдения за порядком или за всеобщею
нравственностью.
- До всего доходит, - говорят, бывало, смеясь, арестанты. Его, впрочем,
щадили и избегали ругаться с ним, а так только иногда смеялись.
- Ишь, наговорил! На трех возах не вывезешь.
- Чего наговорил? Перед дураком шапки не снимают известно. Чего ж он от
ланцета кричит? Любил медок, люби и холодок, терпи, значит.
- Да тебе-то что?
- Нет, братцы, - перебил один из наших арестантиков, - рожки ничего; я
испробовал; а вот нет хуже боли, когда тебя за ухо долго тянут.
Все засмеялись.
- А тебя нешто тянули?
- А ты думал нет? Известно, тянули.
- То-то ухи-то у тебя торчком стоят.
У этого арестантика, Шапкина, действительно были предлинные, в обе
стороны торчавшие уши. Он был из бродяг, еще молодой, малый дельный и тихий,
говоривший всегда с каким-то серьезным, затаенным юмором, что придавало
много комизму иным его рассказам.
- Да с чего мне думать-то, что тебя за ухо тянули? Да и как я это
вздумаю, туголобый ты человек? - ввязался снова Устьянцев, с негодованием
обращаясь к Шапкину, хотя, впрочем, тот вовсе не к нему относился, а ко всем
вообще, но Шапкин даже и не посмотрел на него.
- А тебя кто тянул? - спросил кто-то.
- Кто? Известно кто, исправник. Это, братцы, по бродяжеству было.
Пришли мы тогда в К., а было нас двое, я да другой, тоже бродяга, Ефим без
прозвища. По дороге мы у одного мужика в Толминой деревне разжились
маленько. Деревня такая есть, То'лмина. Ну, вошли да и поглядываем:
разжиться бы и здесь, да и драло. В поле четыре воли, а в городе жутко -
известно. Ну, перво-наперво зашли в кабачок. Огляделись. Подходит к нам
один, прогорелый такой, локти продраны, в немецком платье. То да се.
- А вы как, говорит, позвольте спросить, по документу?8
----
8 По паспорту. (Прим. автора).

- Нет, говорим, без документа.
- Так-с. И мы тоже-с. Тут у меня еще двое благоприятелей, говорит, тоже
у генерала Кукушкина9 служат. Так вот смею спросить, мы вот подкутили
маленько да и деньжонками пока не разжились. Полштофика благоволите нам.
----
9 То есть в лесу, где поет кукушка. Он хочет сказать, что они тоже
бродяги. (Прим. автора).

- С нашим полным удовольствием, говорим. Ну, выпили. И указали тут они
нам одно дело, по столевской, то есть по нашей, части. Дом тут стоял, с краю
города, и богатый тут жил один мещанин, добра пропасть, ночью и положили
проведать. Да только мы у богатого-то мещанина тут все впятером, в ту же
ночь, и попались. Взяли нас в часть, а потом к самому исправнику. Я,
говорит, их сам допрошу. Выходит с трубкой, чашку чаю за ним несут,
здоровенный такой, с бакенбардами. Сел. А тут уж, кроме нас, еще троих
привели, тоже бродяги. И смешной же это человек, братцы, бродяга; ну, ничего
не помнит, хоть ты кол ему на голове теши, все забыл, ничего не знает.
Исправник прямо ко мне: "Ты кто таков?" Так и зарычал, как из бочки. Ну,
известно, то же, что и все, сказывают: ничего, дескать, не помню, ваше
высокоблагородие, все позабыл.
- Постой, говорит, я еще с тобой поговорю, рожа-то мне знакомая, - сам
бельмы на меня так и пялит. А я его допрежь сего никогда и не видывал. К
другому: - Ты кто?
- Махни-драло, ваше высокоблагородие.
- Это так тебя и зовут Махни-драло?
- Так и зовут, ваше высокоблагородие.
- Ну, хорошо, ты Махни-драло, а ты? - к третьему, значит.
- А я за ним, ваше высокоблагородие.
- Да прозываешься-то ты как?
- Так и прозываюсь: "А я за ним", ваше высокоблагородие.
- Да кто ж тебя, подлеца, так назвал?
- Добрые люди так назвали, ваше высокоблагородие. На свете не без
добрых людей, ваше высокоблагородие, известно.
- А кто такие эти добрые люди?
- А я запамятовал маленько, ваше высокоблагородие, уж извольте простить
великодушно.
- Всех позабыл?
- Всех позабыл, ваше высокоблагородие.
- Да ведь были ж у тебя тоже отец и мать?.. Их-то хоть помнишь ли?
- Надо так полагать, что были, ваше высокоблагородие, а впрочем, тоже
маненько запамятовал; может, и были, ваше высокоблагородие.
- Да где ж ты жил до сих пор?
- В лесу, ваше высокоблагородие.
- Все в лесу?
- Все в лесу.
- Ну, а зимой?
- Зимы не видал, ваше высокоблагородие.
- Ну, а ты, тебя как зовут?
- Топором, ваше высокоблагородие.
- А тебя?
- Точи не зевай, ваше высокоблагородие.
- А тебя?
- Потачивай небось, ваше высокоблагородие.
- Все ничего не помните?
- Ничего не помним, ваше высокоблагородие.
Стоит, смеется, и они на него глядя, усмехаются. Ну, а другой раз и в
зубы ткнет, как нарвешься. А народ-то все здоровенный, жирные такие.
- Отвести их в острог, говорит, я с ними потом; ну, а ты оставайся, -
это мне то есть говорит. - Пошел сюда, садись! - Смотрю: стол, бумага, перо.
Думаю: "Чего ж он это ладит делать?" - Садись, говорит, на стул, бери перо,
пиши! - а сам схватил меня за ухо и тянет. Я смотрю на него, как черт на
попа: "Не умею, говорю, ваше высокоблагородие". - Пиши!
- Помилосердуйте, ваше высокоблагородие. - Пиши, как умеешь, так и
пиши! - а сам все за ухо тянет, все тянет, да как завернет! Ну, братцы,
скажу, легче бы он мне триста розог всыпал, ажно искры посыпались, - пиши,
да и только!
- Да что он, сдурел, что ли?
- Нет, не сдурел. А в Т-ке писарек занедолго штуку выкинул: деньги
тяпнул казенные да с тем и бежал, тоже уши торчали. Ну, дали знать
повсеместно. А я по приметам-то как будто и подошел, так вот он и пытал
меня: умею ль я писать и как я пишу?
- Эко дело, парень! А больно?
- Говорю, больно.
Раздался всеобщий смех.
- Ну, а написал?
- Да чего написал? Стал пером водить, водил-водил по бумаге-то, он и
бросил. Ну, плюх с десяток накидал, разумеется, да с тем и пустил, тоже в
острог, значит.
- А ты разве умеешь писать?
- Прежде умел, а вот как перьями стали писать, так уж я и разучился...
Вот в таких рассказах, или, лучше сказать, в такой болтовне, проходило
иногда наше скучное время. Господи, что это была за скука! Дни длинные,
душные, один на другой точь-в-точь похожие. Хоть бы книга какая-нибудь! И
между тем я, особенно вначале, часто ходил в госпиталь, иногда больной,
иногда просто лежать; уходил от острога. Тяжело было там, еще тяжелее, чем
здесь, нравственно тяжелее. Злость, вражда, свара, зависть, беспрерывные
придирки к нам, дворянам, злые, угрожающие лица! Тут же в госпитале все были
более на равной ноге, жили более по-приятельски. Самое грустное время в
продолжение целого дня приходилось вечером, при свечах, и в начале ночи.
Укладываются спать рано. Тусклый ночник светит вдали у дверей яркой точкой,
а в нашем конце полумрак. Становится смрадно и душно. Иной не может заснуть,
встанет и сидит часа полтора на постели, склонив свою голову в колпаке, как
будто о чем-то думает. Смотришь на него целый час и стараешься угадать, о
чем он думает, чтобы тоже как-нибудь убить время. А то начнешь мечтать,
вспоминать прошедшее, рисуются широкие и яркие картины в воображении;
припоминаются такие подробности, которых в другое время и не припомнил бы и
не прочувствовал бы так, как теперь. А то гадаешь про будущее: как-то
выйдешь из острога? Куда? Когда это будет? Воротишься ль когда-нибудь на
свою родимую сторону? Думаешь, думаешь, и надежда зашевелится в душе... А то
иной раз просто начнешь считать: раз, два, три и т. д., чтоб как-нибудь
среди этого счета заснуть. Я иногда насчитывал до трех тысяч и не засыпал.
Вот кто-нибудь заворочается. Устьянцев закашляет своим гнилым, чахоточным
кашлем и потом слабо застонет и каждый раз приговаривает: "Господи, я
согрешил!" И странно слышать этот больной, разбитый и ноющий голос среди
всеобщей тиши. А вот где-нибудь в уголке тоже не спят и разговаривают с
своих коек. Один что-нибудь начнет рассказывать про свою быль, про далекое,
про минувшее, про бродяжничество, про детей, про жену, про прежние порядки.
Так и чувствуешь уже по одному отдаленному шепоту, что все, об чем он
рассказывает, никогда к нему опять не воротится, а сам он, рассказчик, -
ломоть отрезанный; другой слушает. Слышен только тихий, равномерный шепот,
точно вода журчит где-то далеко... Помню, однажды, в одну длинную зимнюю
ночь, я прослушал один рассказ. С первого взгляда он мне показался каким-то
горячешным сном, как будто я лежал в лихорадке и мне все это приснилось в
жару, в бреду...