Путешествие из Петербурга в Москву (часть 2)

К началу
ЗАЙЦОВО

В Зайцове на почтовом дворе нашел я давнышнего моего приятеля г.
Крестьянкина. Я с ним знаком был с ребячества. Редко мы бывали в одном
городе; но беседы наши, хотя не часты, были, однако же, откровенны. Г.
Крестьянкин долго находился в военной службе и, наскучив жестокостями оной,
а особливо во время войны, где великие насилия именем права войны
прикрываются, перешел в статскую. По несчастию его, и в статской службе не
избегнул того, от чего, оставляя военную, удалиться хотел. Душу он имел
очень чувствительную и сердце человеколюбивое. Догнанные его столь
превосходные качества доставили ему место председателя уголовной палаты.
Сперва не хотел он на себя принять сего звания, но, помыслив несколько,
сказал он мне:
- Мой друг, какое обширное поле отверзается мне на удовлетворение
любезнейшей склонности моея души! Какое упражнение для мягкосердия! Сокрушим
скипетр жестокости, который столь часто тягчит рамена невинности; да
опустеют темницы и да не узрит их оплошливая слабость, нерадивая
неопытность, и случай во злодеяние да не вменится николи. О мой друг!
Исполнением моея должности источу слезы родителей о чадах, воздыхания
супругов; но слезы сии будут слезы обновления во благо; но иссякнут слезы
страждущей невинности и простодушия. Колике мысль сия меня восхищает.
Пойдем, ускорим отъезд мой. Может быть, скорое прибытие мое там нужно.
Замедля, могу быть убийцею, не предупреждая заключения или обвинения
прошением или разрешением от уз.
С таковыми мыслями поехал приятель мой к своему месту. Сколь же много
удивился я, узнав от него, что он оставил службу и намерен жить всегда в
отставке.
- Я думал, мой друг, - говорил мне г. Крестьянкин, - что услаждающую
рассудок и обильную найду жатву в исполнении моея должности. Но вместо того
нашел я в оной желчь и терние. Теперь, наскучив оною, не в силах будучи
делать добро, оставил место истинному хищному зверю. В короткое время он
заслужил похвалу скорым решением залежавшихся дел; а я прослыл копотким.
Иные почитали меня иногда мздоимцем за то, что не спешил отягчить жребия
несчастных, впадающих в преступление нередко поневоле. До вступления моего в
статскую службу приобрел я лестное для меня название человеколюбивого
начальника. Теперь самое то же качество, коим сердце мое толико гордилося,
теперь почитают послаблением или непозволительною поноровкою {Поноровка -
потворство.}. - Видел я решения мои осмеянными в том самом, что их изящными
делало; видел их оставляемыми без действия. С презрением взирал, что для
освобождения действительного злодея и вредного обществу члена или дабы
наказать мнимые преступления лишением имения, чести, жизни начальник мой,
будучи не в силах меня преклонить на беззаконное очищение злодейства или
обвинение невинности, преклонял к тому моих сочленов, и нередко я видел
благие мои расположения исчезавшими, яко дым в пространстве воздуха. Они же,
во мзду своего гнусного послушания, получили почести, кои в глазах моих
столь же были тусклы, сколь их прельщали своим блеском. Нередко в
затруднительных случаях, когда уверение в невинности названного преступником
меня побуждало на мягкосердие, я прибегал к закону, дабы искати в нем
подпору моей нерешимости; но часто в нем находил вместо человеколюбия
жестокость, которая начало свое имела не в самом законе, но в его
обветшалости. Несоразмерность наказания преступлению часто извлекала у меня
слезы. Я видел (да и может ли быть иначе), что закон судит о деяниях, не
касался причин, оные производивших. И последний случай, к таковым деяниям
относящийся, понудил меня оставить службу. Ибо, не возмогши спасти винных,
мощною судьбы рукою в преступление вовлеченных, я не хотел быть участником в
их казни. Не возмогши облегчить их жребия, омыл руки мои в моей невинности и
удалился жестокосердия.
В губернии нашей жил один дворянин, который за несколько уже лет
оставил службу. Вот его послужной список. Начал службу свою при дворе
истопником, произведен лакеем, камер-лакеем, потом мундшенком {Камер-лакей -
старший придворный лакей. Мундшенк - придворный служитель, ведающий
напитками (виночерпий).}, какие достоинства надобны для прехождения сих
степеней придворныя службы, мне неизвестно. Но знаю то, что он вино любил до
последнего издыхания. Пробыв в мундшенках лет 15, отослан был в герольдию
{Герольдия - учреждение, ведавшее делами о дворянах, чиновниках, титулах,
гербах.}, для определения по его чину. Но он, чувствуя свою неспособность к
делам, выпросился в отставку и награжден чином коллежского асессора, с
которым он приехал в то место, где родился, то есть в нашу губернию, лет
шесть тому назад. Отличная привязанность к своей отчизне нередко основание
имеет в тщеславии. Человек низкого состояния, добившийся в знатность, или
бедняк, приобретший богатство, сотрясши всю стыдливости застенчивость,
последний и слабейший корень добродетели, предпочитает место своего рождения
на распростертие своея пышности и гордыни. Там скоро асессор нашел случай
купить деревню, в которой поселился с немалою своею семьею. Если бы у нас
родился Гогард {Гогард (Хогарт) Уильям (1697-1764) - английский живописец и
гравер, сатирик.}, то бы обильное нашел поле на карикатуры в семействе г.
асессора. Но я худой живописец; или если бы я мог в чертах лица читать
внутренности человека с Лаватеровою проницательностию, то бы и тогда картина
асессоровой семьи была примечания достойна. Не имея сих свойств, заставлю
вещать их деяния, кои всегда истинные суть черты душевного образования. Г.
асессор, произошел из самого низкого состояния, зрел себя повелителем
нескольких сотен себе подобных. Сие вскружило ему голову. Не один он
жаловаться может, что употребление власти вскружает голову. Он себя почел
высшего чина, крестьян почитал скотами, данными ему (едва не думал ли он,
что власть его над ними от бога проистекает), да употребляет их в работу по
произволению. Он был корыстолюбив, копил деньги, жесток от природы,
вспыльчив, подл, а потому над слабейшими его надменен. Из сего судить
можешь, как он обходился с крестьянами. Они у прежнего помещика были на
оброке, он их посадил на пашню; отнял у них всю землю, скотину всю у них
купил по цене, какую сам определил, заставил работать всю неделю на себя, а
дабы они не умирали с голоду, то кормил их на господском дворе, и то по
одному разу в день, а иным давал из милости месячину {Месячина - ежемесячная
выдача продуктов натурой безземельным крестьянам.}. Если который казался ему
ленив, то сек розгами, плетьми, батожьем или кошками {Кошка - многохвостая
плеть из смоленой пеньки или сыромятных ремней.}, смотря по мере лености; за
действительные преступления, как то - кражу не у него, но у посторонних, не
говорил ни слова. Казалося, будто хотел в деревне своей возобновить нравы
древнего Лакедемона {Древний Лакедемон (Спарта) - греческий
рабовладельческий город-государство. Общественной моралью Спарты особенно
ценились личная инициатива, предприимчивость.} или Запорожской сечи.
Случилось, что мужики его для пропитания на дороге ограбили проезжего,
другого потом убили. Он их в суд за то не отдал, но скрыл их у себя, объявя
правительству, что они бежали; говоря, что ему прибыли не будет, если
крестьянина его высекут кнутом и сошлют в работу за злодеяние. Если кто из
крестьян что-нибудь украл у него, того он сек как за леность или за дерзкий
или остроумный ответ, но сверх того надевал на ноги колодки, кандалы, а на
шею рогатку. Много бы мог я тебе рассказать его мудрых распоряжений; но сего
довольно для познания моего ироя {Ирой - герой.}. Сожительница его полную
власть имела над бабами.
Помощниками в исполнении ее велений были ее сыновья и дочери, как то и
у ее мужа. Ибо сделали они себе правилом, чтобы ни для какой нужды крестьян
от работы не отвлекать. Во дворе людей было один мальчик, купленный им в
Москве, парикмахер дочернин да повариха-старуха. Кучера у них не было, ни
лошадей; разъезжал всегда на пахотных лошадях. Плетьми или кошками секли
крестьян сами сыновья. По щекам били или за волосы таскали баб и девок
дочери. Сыновья в свободное время ходили по деревне или в поле играть и
бесчинничать с девками и бабами, и никакая не избегала их насилия. Дочери,
не имея женихов, вымещали свою скуку над прядильницами, из которых они
многих изувечили.
Суди сам, мой друг, какой конец мог быть таковым поступкам. Я приметил
из многочисленных примеров, что русский народ очень терпелив и терпит до
самой крайности; но когда конец положит своему терпению, то ничто не может
его удержать, чтобы не преклонился на жестокость. Сие самое и случилось с
асессором. Случай к тому подал неистовый и беспутный или, лучше сказать,
зверский поступок одного из его сыновей.
В деревне его была крестьянская девка, недурна собою, сговоренная за
молодого крестьянина той же деревни. Она понравилась середнему сыну
асессора, который употребил все возможное, чтобы ее привлечь к себе в
любовь; но крестьянка верна пребывала в данном жениху ее обещании, что хотя
редко в крестьянстве случается, но возможно. В воскресенье должно было быть
свадьбе. Отец жениха, по введенному у многих помещиков обычаю, пошел с сыном
на господский двор и понес повенечные {Повенечные - оброк, уплачиваемый
помещику за разрешение вступить в брак.} два пуда меду к своему господину.
Сию-то последнюю минуту дворянчик и хотел употребить на удовлетворение своея
страсти. Взял с собой обоих своих братьев и, вызвав, невесту чрез
постороннего мальчика на двор, потащил ее в клеть, зажав ей рот. Не будучи в
силах кричать, она сопротивлялася всеми силами зверскому намерению своего
молодого господина. Наконец, превозможенная всеми тремя, принуждена была
уступить силе; и уже сие скаредное чудовище начинал исполнением умышленное,
как жених, возвратившись из господского дома, вошел на двор и, увидя одного
из господчиков у клети, усумнился о их злом намерении. Кликнув отца своего к
себе на помощь, он быстрее молнии полетел ко клети. Какое зрелище
представилося ему. При его приближении затворилась клеть; но совокупные силы
двух братьев немощны были удержать стремления разъяренного жениха. Он
схватил близлежащий кол и, вскоча в клеть, ударил вдоль спины хищника своея
невесты. Они было хотели его схватить, но, видя отца женихова, бегущего с
колом же на помощь, оставили свою добычу, выскочили из клети и побежали. Но
жених, догнав одного из них, ударил его колом по голове и ее проломил.
Сии злодеи, желая отмстить свою обиду, пошли прямо к отцу и сказали
ему, что, ходя по деревне, они встретились с невестою, с ней пошутили; что,
увидя, жених ее начал их бить, будучи вспомогаем своим отцом. В
доказательство показывали проломленную у одного из братьев голову.
Раздраженный до внутренности сердца болезнию своего рождения, отец воскипел
гневом ярости. Немедля велел привести пред себя всех трех злодеев - так он
называл жениха, невесту и отца женихова. Представшим им пред него первый
вопрос его был о том, кто проломил голову его сыну. Жених в сделанном не
отперся, рассказав все происшествие.
"Как ты дерзнул, - говорил старый асессор, - поднять руку на твоего
господина? А хотя бы он с твоею невестою и ночь переспал накануне твоея
свадьбы, то ты ему за это должен быть благодарен. Ты на ней не женишься; она
у меня останется в доме, а вы будете наказаны".
По таковом решении жениха велел он сечь кошками немилосердо, отдав его
в волю своих сыновей. Побои вытерпел он мужественно; неробким духом смотрел,
как начали над отцом его то же производить истязание. Но не мог вытерпеть,
как он увидел, что невесту господские дети хотели вести в дом. Наказание
происходило на дворе. В одно мгновение выхватил он ее из рук ее похищающих,
и освобожденные побежали оба со двора. Сие видя, барские сыновья перестали
сечь старика и побежали за ними в погоню. Жених, видя, что они его настигать
начали, выхватил заборину и стал защищаться. Между тем шум привлек других
крестьян ко двору господскому. Они, соболезнуя о участи молодого крестьянина
и имея сердце озлобленное против своих господ, его заступили. Видя сие,
асессор, подбежав сам, начал их бранить и первого, кто встретился, ударил
своею тростию столь сильно, что упал бесчувствен на землю. Сие было сигналом
к общему наступлению. Они окружили всех четверых господ и, коротко сказать,
убили их до смерти на том же месте. Толико ненавидели они их, что ни один не
хотел миновать, чтобы не быть участником в сем убийстве, как то они сами
после признадися.
В самое то время случилось ехать тут исправнику той округи с командою.
Он был частию очевидным свидетелем сему происшествию. Взяв виновных под
стражу, а виновных было половина деревни, произвел следствие, которое
постепенно дошло до уголовной палаты. Дело было выведено очень ясно, и
виновные во всем призналися, в оправдание свое приводя только мучительские
поступки своих господ, о которых уже вся губерния была известна. Таковому
делу я обязан был по долгу моего звания положить окончательное решение,
приговорить виновных к смерти и вместо оной к торговой казни {Торговая казнь
- телесные наказания (чаще - кнутом) на городских торговых площадях.} и
вечной работе.
Рассматривая сие дело, я не находил достаточной и убедительной причины
к обвинению преступников. Крестьяне, убившие господина своего, были
смертоубийцы. Но смертоубийство сие не было ли принужденно? Не причиною ли
оного сам убитый асессор? Если в арифметике из двух данных чисел третие
следует непрекословно, то и в сем происшествии следствие было необходимо.
Невинность убийц, для меня по крайней мере, была математическая ясность.
Если, идущу мне {Идущу мне - когда я иду.}, нападет на меня злодей и,
вознесши над головою моею кинжал, восхочет меня им пронзить, - убийцею ли я
почтуся, если я предупрежду его в его злодеянии и бездыханного его к ногам
моим повергну? Если нынешнего века скосырь {Скосырь - наглец, щеголь.},
привлекший должное на себя презрение, восхочет оное на мне отомстить и,
встретясь со мною в уединенном месте, вынув шпагу, сделает на меня
нападение, да лишит меня жизни или по крайней мере да уязвит меня, - виновен
ли я буду, если, извлекши мой меч на защищение мое, я избавлю общество от
тревожащего спокойствия его члена? Можно ли почесть деяние оскорбляющим
сохранность члена общественного, если я исполню его для моего спасения, если
оно предупредит мою пагубу, если без того благосостояние мое будет плачевно
навеки?
Исполнен таковыми мыслями, можешь сам вообразить терзание души моей при
рассмотрении сего дела. С обыкновенною откровенностью сообщил я мои мысли
моим сочленам. Все возопили против меня единым гласом. Мягкосердие и
человеколюбие почитали они виновным защищением злодеяний; называли меня
поощрителен убийства; называли меня сообщником убийцей. По их мнению, при
распространении моих вредных мнений исчезнет домашняя сохранность. Может ли
дворянин, говорили они, отныне жить в деревне покоен? Может ли он видеть
веления его исполняемы? Если ослушники воли господина своего, а паче его
убийцы невинными признаваемы будут, то повиновение прервется, связь
.домашняя рушится, будет паки хаос, в начальных обществах обитающий.
Земледелие умрет, орудия его сокрушатся, нива запустеет и бесплодным
порастет злаком; поселяне, не имея над собою власти, скитаться будут в
лености, тунеядстве и разъидутся. Города почувствуют властнодержавную
десницу разрушения. Чуждо будет гражданам ремесло, рукоделие скончает свое
прилежание и рачительность, торговля иссякнет в источнике своем, богатство
уступит место скаредной нищете, великолепнейшие здания обветшают, законы
затмятся и порастут недействительностию. Тогда огромное сложение общества
начнет валиться на части и издыхати в отдаленности от целого; тогда престол
царский, где ныне опора, крепость и сопряжение общества зиждутся, обветшает
и сокрушится; тогда владыка народов почтется простым гражданином, и общество
узрит свою кончину. Сию достойную адския кисти картину тщилися мои
сотоварищи предлагать взорам всех, до кого слух о сем деле доходил.
"Председателю нашему, - вещали они, - сродно защищать убийство
крестьян. Спросите, какого он происхождения? Если не ошибаемся, он сам в
молодости своей изволил ходить за сохою. Всегда новостатейные сии дворянчики
странные имеют понятия о природном над крестьянами дворянском праве. Если бы
от него зависело, он бы, думаем, всех нас поверстал в однодворцы {Однодворцы
- владельцы небольшого земельного участка, одного двора, частью - дворяне,
потомки служилых, частью - государственные крестьяне.}, дабы тем уравнять с
нами свое происхождение".
Такими-то словами мнили сотоварищи мои оскорбить меня и ненавистным
сделать всему обществу. Но сим не удовольствовались. Говорили, что я принял
мзду от жены убитого асессора, да не лишится она крестьян своих отсылкою их
в работу, и что сия-то истинная была причина странным и вредным моим
мнениям, право всего дворянства вообще оскорбляющим. Несмысленные думали,
что посмеяние их меня уязвит, что клевета поругает, что лживое представление
доброго намерения от оного меня отвлечет! Сердце мое им было неизвестно. Не
знали они, что нетрепетен всегда предстою собственному моему суду, что
ланиты мой не рдели багровым румянцем совести.
Мздоимство мое основали они на том, что асессорша за мужнину смерть
мстить не желала, а, сопровождаема своею корыстию и следуя правилам своего
мужа, желала крестьян избавить от наказания, дабы не лишиться своего имения,
как то она говорила. С таковою просьбою она приезжала и ко мне. На прощение
за убиение ее мужа я с ней был согласен; но разнствовали мы в побуждениях.
Она уверяла меня, что сама довольно их накажет; а я уверял ее, что,
оправдывая убийцев ее мужа, не надлежало их подвергать более той же
крайности, дабы паки не были злодеями, как то их называли несвойственно.
Скоро наместник известен стал о моем по сему делу мнении, известен, что
я старался преклонить сотоварищей моих на мои мысли и что они начинали
колебаться в своих рассуждениях, к чему, однако же, не твердость и
убедительность моих доводов способствовали, но деньги асессорши. Будучи сам
воспитан в правилах неоспоримой над крестьянами власти, с моими
рассуждениями он не мог быть согласен и вознегодовал, усмотрев, что они
начинали в суждении сего дела преимуществовать, хотя ради различных причин.
Посылает он за моими сочленами, увещевает их, представляет гнусность таких
мнений, что они оскорбительны для дворянского общества, что оскорбительны
для верховной власти, нарушая ее законоположения; обещает награждение
исполняющим закон, претя мщением не повинующимся оному; и скоро сих слабых
судей, не имеющих ни правил в размышлениях, ни крепости духа, преклоняет на
прежние их мнения. Не удивился я, увидев в них перемену, ибо не дивился и
прежде в них воспоследовавшей. Сродно хвилым, робким и подлым душам
содрогаться от угрозы власти и радоваться ее приветствию.
Наместник наш, превратив {Превратив - повернув, изменив, переломив.}
мнения моих сотоварищей, вознамерился и ласкал себя, может быть, превратить
и мое. Для сего намерения позвал меня к себе поутру в случившийся тогда
праздник. Он принужден был меня позвать, ибо я не хаживал никогда на сии
безрассудные поклонения, которые гордость почитает в подчиненных должностию,
лесть нужными, а мудрец мерзительными и человечеству поносными. Он избрал
нарочно день торжественный, когда у него много людей было в собрании; избрал
нарочно для слова своего публичное собрание, надеяся, что тем разительнее
убедит меня. Он надеялся найти во мне или боязнь души, или слабость мыслей.
Против того и другого устремил он свое слово. Но я за нужное не нахожу
пересказывать тебе все то, чем надменность, ощущение власти и предубеждение
к своему проницанию и учености одушевляло его витийство. Надменности его
ответствовал я равнодушием и спокойствием, власти непоколебимостию, доводам
доводами и долго говорил хладнокровно. Но наконец содрогшееся сердце
разлияло свое избыточество. Чем больше видел я угождения в предстоящих, тем
порывистее становился мой язык. Незыблемым гласом и звонким произношением
возопил я наконец сице {Сице - так.}:
"Человек родится в мир равен во всем другому. Все одинаковые имеем
члены, все имеем разум и волю. Следственно, человек без отношения к обществу
есть существо, ни от кого не зависящее в своих деяниях. Но он кладет оным
преграду, согласуется не во всем своей единой повиноваться воле, становится
послушен велениям себе подобного, словом, становится гражданином. Какия же
ради вины обуздывает он свои хотения? Почто поставляет над собою власть?
Почто, беспределен в исполнении своея воли, послушания чертою оную
ограничивает? Для своея пользы, скажет рассудок; для своея пользы, скажет
внутреннее чувствование; для своея пользы, скажет мудрое законоположение.
Следственно, где нет его пользы быть гражданином, там он и не гражданин.
Следственно, тот, кто восхощет его лишить пользы гражданского звания, есть
его враг. Против врага своего он защиты и мщения ищет в законе. Если закон
или не в силах его заступить, или того не хочет, или власть его не может
мгновенное в предстоящей беде дать вспомоществование, тогда пользуется
гражданин природным правом защищения, сохранности, благосостояния. Ибо
гражданин, становяся гражданином, не перестает быть человеком, коего первая
обязанность, из сложения его происходящая, есть собственная сохранность,
защита, благосостояние. Убиенный крестьянами асессор нарушил в них право
гражданина своим зверством. В то мгновение, когда он потакал насилию своих
сыновей, когда он к болезни сердечной супругов присовокуплял поругание,
когда на казнь подвигался, видя сопротивление своему адскому властвованию, -
тогда закон, стрегущий гражданина, был в отдаленности, и власть его тогда
была неощутительна; тогда возрождался закон природы, и власть обиженного
гражданина, не отъемлемая законом положительным в обиде его, приходила в
действительность; и крестьяне, убившие зверского асессора, в законе
обвинения не имеют. Сердце мое их оправдает, опираяся на доводах рассудка, и
смерть асессора, хотя насильственная, есть правильна. Да не возмнит кто-либо
искать в благоразумии политики, в общественной тишине довода к осуждению на
казнь убиицев в злобе дух испустившего асессора. Гражданин, в каком бы
состоянии небо родиться ему ни судило, есть и пребудет всегда человек; а
доколе он человек, право природы, яко обильный источник благ, в нем не
иссякнет никогда; и тот, кто дерзнет его уязвить в его природной и
ненарушимой собственности, тот есть преступник. Горе ему, если закон
гражданский его не накажет. Он замечен будет чертою мерзения в сЪоих
согражданах, и всяк, имеяй довольно сил, да отметит на нем обиду, им
соделанную".
Умолк. Наместник не говорил мне ни слова; изредка подымал на меня
поникшие взоры, где господствовала ярость бессилия и мести злоба. Все
молчали в ожидании, что, оскорбитель всех прав, я взят буду под стражу.
Изредка из уст раболепия слышалося журчание негодования. Все отвращали от
меня свои очи. Казалося, что близстоящих меня объял ужас. Неприметно
удалилися они, как от зараженного смертоносною язвою. Наскучив зрелищем
толикого смешения гордыни с нижайшею подлостию, я удалился из сего собрания
льстецов.
Не нашед способов спасти невинных убийц, в сердце моем оправданных, я
не хотел быть ни сообщником в их казни, ниже оной свидетелем; подал прошение
об отставке и, получив ее, еду теперь оплакивать плачевную судьбу
крестьянского состояния и услаждать мою скуку обхождением с друзьями. -
Сказав сие, мы рассталися и поехали всяк в свою сторону.
Сей день путешествие мое было неудачно; лошади были худы, выпрягались
поминутно; наконец, спускался с небольшой горы, ось у кибитки переломилась,
и я далее ехать не мог. Пешком ходить мне в привычку. Взяв посошок,
отправился я вперед к почтовому стану. Но прогулка по большой дороге не
очень приятна для петербургского жителя, не похожа на гулянье в Летнем саду
или в Баба {Баба - английский парк вельможи Нарышкина близ Финского залива,
по дороге из Петербурга в Петергоф; место воскресных гуляний.}, скоро она
меня утомила, и я принужден был сесть.
Между тем как я, сидя на камне, чертил на песке фигуры кой-какие,
нередко кривобокие и кривоугольные, думал я и то и се, скачет мимо меня
коляска. Сидящий в ней, увидев меня, велел остановиться, - и я в нем узнал
моего знакомого.
- Что ты делаешь? - сказал он мне.
- Думу думаю. Времени довольно мне на размышление; - ось переломилась.
Что нового?
- Старая дрянь. Погода по ветру, то слякоть, то ведро. А!.. Вот
новенькое, Дурындин женился.
- Неправда. Ему уже лет с восемьдесят.
- Точно так. Да вот к тебе письмо... Читай на досуге, а мне нужно
поспешать. Прости, - и расстались.
Письмо было от моего приятеля. Охотник до всяких новостей, он обещал
меня в отсутствии снабжать оными и сдержал слово. Между тем к кибитке моей
подделали новую ось, которая, по счастию, была в запасе. Едучи, я читал:

Петербург

Любезный мой!

На сих днях совершился здесь брак между 78-летним молодцом и 62-летней
молодкою. Причину толь престарелому спарению отгадать тебе трудненько, если
оной не скажу. Распусти уши, мой друг, и услышишь. Госпожа Ш... - витязь в
своем роде не последний, 62 лет, вдова с 25-летнего своего возраста. Была
замужем за купцом, неудачно торговавшим; лицом смазлива; оставшись после
мужа бедною сиротою и ведая о жестокосердии собратий своего мужа, не
захотела прибегнуть к прошению надменной милостыни, но за благо рассудила
кормиться своими трудами. Доколе красота юности водилась на ее лице, во
всегдашней была работе и щедрую получала от охотников плату. Но сколь скоро
приметила, что красота ее начинала увядать и любовные заботы уступили место
скучливому одиночеству, то взялась она за ум и, не находя больше покупщиков
на обветшалые свои прелести, начала торговать чужими, которые, если не
всегда имели достоинство красоты, имели хотя достоинство новости. Сим
способом нажив, себе несколько тысяч, она с честию изъялась: из
презрительного общества сводень и начала в рост отдавать деньги, своим и
чужим бесстыдством нажитые. По времени забыто прежнее ее ремесло; и бывшая
сводня стала нужная в обществе мотов тварь. Прожив покойно до 62 лет,
нелегкое надоумило ее собраться замуж. Все ее знакомые тому дивятся.
Приятельница ее ближняя Н... приехала к ней.
- Слух носится, душа моя, - говорит она поседелой невесте, - что ты
собралась замуж. Мне кажется, солгано. Какой-нибудь насмешник выдумал сию
басню.
Ш. Правда совершенная. Завтра сговор, приезжай пировать с нами.
Н. Ты с ума сошла. Неужели старая кровь разыгралась; неужели какой
молокосос подбился к тебе под крылышко?
Ш. Ах, матка моя! некстати ты меня наравне с молодыми считаешь
ветреницами. Я мужа беру по себе...
Н. Да то я знаю, что придет по тебе. Но вспомни, что уже нас любить
нельзя и не для чего, разве для денег.
Ш. Я такого не возьму, который бы мне мог изменить. Жених мой меня
старее 16 годами.
Н. Ты шутишь!
Ш. По чести правда; барон Дурындин.
Н. Нельзя этому статься.
Ш. Приезжай завтра ввечеру; ты увидишь, что лгать не люблю.
Н. А хотя и так, ведь он не на тебе женится, но На твоих деньгах.
Ш. А кто ему их даст? Я в первую ночь так не обезумею, чтобы ему отдать
все мое имение; уже то время давно прошло. Табакерочка золотая, пряжки
серебряные и другая дрянь, оставшаяся у меня в закладе, которой с рук нельзя
сбыть. Вот весь барыш любезного моего женишка. А если он неугомонно спит, то
сгоню с постели.
Н. Ему хоть табакерочка перепадет, а тебе в нем что проку?
Ш. Как, матка? Сверх того, что в нынешние времена не худо иметь хороший
чин, что меня называть будут: ваше высокородие, а кто поглупее - ваше
превосходительство; но будет-таки кто-нибудь, с кем в долгие зимние вечера
можно хоть поиграть в бирюльки. А ныне сиди, сиди, все одна; да и того
удовольствия не имею, когда чхну, чтоб кто говорил: здравствуй. А как муж
будет свой, то какой бы насморк ни был, все слышать буду: здравствуй, мой
свет, здравствуй, моя душенька...
Н. Прости, матушка.
Ш. Завтра сговор, а через неделю свадьба.
И. (Уходит.)
Ш. (Чхает.) Небось не воротится. То ли дело, как муж свой будет!
Не дивись, мой друг! На свете все колесом вертится. Сегодня умное,
завтра глупое в моде. Надеюсь, что и ты много увидишь дурындиных. Если не
женитьбою всегда они" отличаются, то другим чем-либо. А без дурындиных свет
не простоял бы трех дней.

КРЕСТЬЦЫ

В Крестьцах я был свидетелем расстания у отца с детьми, которое меня
тем чувствительнее тронуло, что я сам отец и скоро, может быть, с детьми
расставаться буду. - Несчастный предрассудок дворянского звания велит им
идти в службу. Одно название сие приводит всю кровь в необычайное движение!
Тысячу против одного держать можно, что изо ста дворянчиков, вступающих в
службу, 98 становятся повесами, а два под старость, или, правильнее сказать,
два в дряхлые их, хотя не старые лета, становятся добрыми людьми. Прочие
происходят в чины, расточают или наживают имение и проч. ...Смотря иногда на
большого моего сына и размышляя, что он скоро войдет в службу или, другими
сказать словами, что птичка вылетит из клетки, у меня волосы дыбом
становятся. Не для того, чтобы служба сама по себе развращала нравы; но для
того, чтобы то зрелыми нравами надлежало начинать службу.
Иной скажет: а кто таких молокососов толкает в шею? - Кто? Пример
общий. Штаб-офицер семнадцати лет; полковник двадцатилетний; генерал
двадцатилетний; камергер, сенатор, наместник, начальник войск. И какому отцу
не захочется, чтобы дети его, хотя в малолетстве, были в знатных чинах, за
которыми идут вслед богатство, честь и разум. Смотря на сына моего,
представляется мне: он начал служить, познакомился с вертопрахами,
распутными, игроками, щеголями. Выучился чистенько наряжаться, играть в
карты, картами доставать прокормление, говорить обо всем, ничего не мысля,
таскаться по девкам или врать чепуху барыням. Каким-то образом фортуна,
вертясь на курей ножке, приголубила его; и сынок мой, не брея еще бороды,
стал знатным боярином. Возмечтал он о себе, что умнее всех на свете. Чего
доброго ожидать от такого полководца или градоначальника?
Скажи по истине, отец чадолюбивый, скажи, о истинный гражданин! Не
захочется ли тебе сынка твоего лучше удавить, нежели отпустить в службу? Не
больно ли сердцу твоему, что сынок твой, знатный боярин, презирает заслуги и
достоинства, для того что их участь пресмыкаться в стезе чинов, пронырства
гнушаяся? Не возрыдаешь ли ты; что сынок твой любезный с приятною улыбкою
отнимать будет имение, честь, отравлять и резать людей, не своими всегда
боярскими руками, но посредством лап своих любимцев.
Крестицкий дворянин, казалося мне, был лет пятидесяти. Редкие седины
едва пробивались сквозь светло-русые власы главы его. Правильные черты лица
его знаменовали души его спокойствие, страстям неприступное. Нежная улыбка
безмятежного удовольствия, незлобием рождаемого, изрыла ланиты его ямками, в
женщинах столь прельщающими; взоры его, когда я вошел в ту комнату, где он
сидел, были устремлены на двух его сыновей. Очи его, очи благорастворенного
рассудка, казалися подернуты легкою пленою печали; но искры твердости и
упования пролетали оную быстротечно. Пред ним стояли два юноши, возраста
почти равного, единым годом во времени рождения, но не в шествии разума и
сердца они разнствовали между собою. Ибо горячность родителя ускоряла во
младшем развержение ума, а любовь братня умеряла успех в науках во старшем.
Понятия о вещах были в них равные, правила жизии знали они равно, но остроту
разума и движения сердца природа в них насадила различно. В старшем взоры
были тверды, черты лица незыбки, являли начатки души неробкой и
непоколебимости в предприятиях. Взоры младшего были остры, черты лица шатки
и непостоянны. Но плавное движение оных необманчивый был знак благих советов
отчих. На отца своего взирали они с несвойственною им робостию, от горести
предстоящей разлуки происходящею, а не от чувствования над собою власти или
начальства. Редкие капли слез точилися из их очей.
- Друзья мои, - сказал отец, - сегодня мы расстанемся, - и, обняв их,
прижал возрыдавших к перси своей. Я уже несколько минут был свидетелем сего
зрелища, стоя у дверей неподвижен, как отец, обратясь ко мне:
- Будь свидетелем, чувствительный путешественник, будь свидетелем мне
перед светом, сколь тяжко сердцу моему исполнять державную волю обычая. Я,
отлучая детей моих от бдящего родительского ока, единственное к тому имею
побуждение, да приобретут опытности, да познают человека из его деяний и,
наскучив гремлением мирского жития, да оставят его с радостию; но да имут
отишие в гонении и хлеб насущный в скудости. А для сего-то остаюся я на ниве
моей. Не даждь {Даждь - дай.}, владыко всещедрый, не даждь им скитатися за
милостынею вельмож и обретати в них утешителя! Да будет соболезнуяй о них их
сердце; да будем им творяй благостыню их рассудок.
Воссядите и внемлите моему слову, еже пребывати во внутренности душ
ваших долженствует. Еще повторю вам, сегодня мы разлучимся. С неизреченным
услаждением зрю слезы ваши, орошающие ланиты вашего лица. Да отнесет сие
души вашей зыбление совет мой во святая ее, да восколеблется она при моем
воспоминовении и да буду отсутствен оградою вам от зол и печалей.
Приняв вас даже от чрева материя в объятия мои, не восхотел николи,
чтобы кто-либо был рачителем {Рачитель - воспитатель, наставник.} в
исполнениях, до вас касающихся. Никогда наемная рачительница не касалася
телеси вашего и никогда наемный наставник не коснулся вашего сердца и
разума. Неусыпное око моея горячности бдело над вами денно-ночно, да не
приближится вас оскорбление; и блажен нарицаюся, доведши вас до разлучения
со мною. Но не воображайте себе, чтобы я хотел исторгнуть из уст ваших
благодарность за мое о вас попечение или же признание, хотя слабое, ради вас
мною соделанного. Вождаем собственныя корысти побуждением, предприемлемое на
вашу пользу имело всегда в виду собственное мое услаждение. Итак, изжените
из мыслей ваших, что вы есте под властию моею. Вы мне ничем не обязаны. Не в
рассудке, а меньше еще в законе хощу искати твердости союза нашего. Он
оснуется на вашем сердце. Горе вам, если его в забвении оставите! Образ мой,
преследуя нарушителю союза нашея дружбы, поженет его в сокровенности его и
устроит ему казнь несносную, дондеже не возвратится к союзу. Еще вещаю вам,
вы мне ничем не должны. Воззрите на меня, яко на странника и пришельца, и
если сердце ваше ко мне ощутит некую нежную наклонность, то поживем в
дружбе, в сем наивеличайшем на земли благоденствии. Если же оно без ощущения
пребудет - да забвени будем друг друга, яко же нам не родитися. Даждь,
всещедрый, сего да не узрю, отошед в недра твоя сие предваряли! Не должны вы
мне ни за воскормление, ни за наставление, а меньше всего за рождение.
За рождение? - Участники были ли вы в нем? Вопрошаемы были ли, да
рождени будете? На пользу ли вашу родитися имели или во вред? Известен ли
отец и мать, рождая сына своего, блажен будет в житии или злополучен? Кто
скажет, что, вступая в супружество, помышлял о наследии и потомках; а если
имел сие намерение, то блаженства ли их ради произвести их желал или же на
сохранение своего имени? Как желать добра тому, кого не знаю, и что сие?
Добром назваться может ли желание неопределенное, помаваемое неизвестностию?
Побуждение к супружеству покажет и вину рождения. Прельщенный душевною
паче добротою матери вашея, нежели лепотою лица, я употребил способ верный
на взаимную горячность, любовь искренную. Я получил мать вашу себе в
супруги. Но какое было побуждение нашея любви? Взаимное услаждение;
услаждение плоти и духа. Вкушая веселие, природой повеленное, о вас мы не
мыслили. Рождение ваше нам было приятно, но не для вас. Произведение самого
себя льстило тщеславию; рождение ваше было новый и чувственный, так сказать,
союз, союз сердец подтверждающий. Он есть источник начальной горячности
родителей к сынам своим; подкрепляется он привычкою, ощущением своея власти,
отражением похвал сыновних к отцу.
Мать ваша равного со мною была мнения о ничтожности должностей ваших,
от рождения проистекающих. Не гордилася она пред вами, что носила вас во
чреве своем, не требовала признательности, питая вас своею кровию; не хотела
почтения за болезни рождения, ни за скуку воскормления сосцами своими. Она
тщилася благую вам дать душу, яко же и сама имела, и в ней хотела насадить
дружбу, но не обязанность, не должность или рабское повиновение. Не допустил
ее рок зрети плодов ее насаждений. Она нас оставила с твердостию хотя духа,
но кончины еще не желала, зря ваше младенчество и мою горячность.
Уподоблялся ей, мы совсем ее не потеряем. Она поживет с нами, доколе к ней
не отыдем. Ведаете, что любезнейшая моя с вами беседа есть беседовати о
родшей вас. Тогда, мнится, душа ее беседует с нами, тогда становится она нам
присутственна, тогда в нас она является, тогда она еще жива. - И отирал
вещающий капли задержанных в душе слез.
Сколь мало обязаны вы мне за рождение, толико же обязаны и за
воскормление. Когда я угощаю пришельца, когда питаю птенцов пернатых, когда
даю пищу псу, лижущему мою десницу, - их ли ради сие делаю? Отраду,
увеселение или пользу в том нахожу мою собственную. С таковым же побуждением
производят воскормление детей. Родившиеся в свет, вы стали граждане
общества, в коем живете. Мой был долг вас воскормить; ибо если бы допустил
до вас кончину безвременную, был бы убийца. Если я рачительнее был в
воскормлении вашем, нежели бывают многие, то следовал чувствованию моего
сердца. Власть моя; да пекуся о воскормлении вашем или небрегу о нем; да
сохраню дни ваши или расточителем в них буду; оставлю вас живых или дам
умрети завременно - есть ясное доказательство, что вы мне не обязаны в том,
что живы. Если бы умерли от моего о вас небрежения, как то многие умирают,
мщение закона меня бы не преследовало.
Но, скажут, обязаны вы мне за учение и наставление. Не моей ли я в том
искал пользы, да благи будете. Похвалы, воздаваемые доброму вашему
поведению, рассудку, знаниям, искусству вашему, распростирался на вас,
отражаются на меня, яко лучи солнечны от зеркала. Хваля вас, меня хвалят.
Что успел бы я, если бы вы вдалися пороку, чужды были учения, тупы в
рассуждениях, злобны, подлы, чувствительности не имея? Не только
сострадатель был бы я в вашем косвенном хождении, но жертва, может быть,
вашего неистовства. Но ныне спокоен остаюся, отлучая вас от себя; разум
прям, сердце ваше крепко, и я живу в нем. О друзья мои, сыны моего сердца!
Родив вас, многие имел я должности в отношении к вам, но вы мне ничем не
должны; я ищу вашей дружбы и любви; если вы мне ее дадите, блажен отыду к
началу жизни и не возмущуся при кончине, оставляя вас навеки, ибо поживу на
памяти вашей.
Но если я исполнил должность мою в воспитании вашем, обязан сказати
ныне вам вину, почто вас так, а не иначе воспитывал и для чего сему, а не
другому вас научили и для того услышите повесть о воспитании вашем и
познайте вину всех моих над вами деяний.
Со младенчества Вашего принуждения вы не чувствовали. Хотя в деяниях
ваших вождаемы были рукою моею, не ощущали, однако же, николи ее
направления. Деяния ваши были предузнаты и предваряемы; не хотел я, чтобы
робость или послушание повиновения малейшею чертою ознаменовала на вас
тяжесть своего перста. И для того дух ваш, не терпящ веления безрассудного,
кроток к совету дружества. Но если, младенцам вам сущим, находил я, что
уклонился он пути, мною назначенного, устремляемы случайным ударением, тогда
остановлял я ваше шествие или, лучше сказать, неприметно вводил в прежний
путь, яко поток, оплоты прорывающий, искусною рукою обращается в свои
берега.
Робкая нежность не присутствовала во мне, когда, казалося, не рачил
{Рачил - заботился.} об охранении вас от неприязненности стихий и погоды.
Желал лучше, чтобы на мгновение тело ваше оскорбилося преходящею болью,
нежели дебелы {Дебелы - здесь: изнежены.} пребудете в возрасте совершенном.
И для того почасту ходили вы босы, непокровенную имея главу; в пыли, в грязи
возлежали на отдохновение на скамии или на камени. Не меньше старался я
удалить вас от убийственной пищи и пития. Труды наши лучшая была приправа в
обеде нашем. Воопомните, с каким удовольствием обедали мы в деревне нам
неизвестной, не нашед дороги к дому. Сколь вкусен нам казался тогда хлеб
ржаной и квас деревенский!
Не ропщите на меня, если будете иногда осмеяны, что не имеете казистого
восшествия {Восшествие - походка.}, что стоите, как телу вашему покойнее, а
не как обычай или мода велит; что одеваетеся не со вкусом, что волосы ваши
кудрятся рукою природы, а не чесателя. Не ропщите, если будете небрежены в
собраниях, а особливо от женщин, для того что не умеете хвалить их красоту;
но вспомните, что вы бегаете быстро, что плаваете не утомлялся, что
подымаете тяжести без натуги, что умеете водить соху, вскопать гряду,
владеете косою и топором, стругом и долотом; умеете ездить верхом, стрелять.
Не опечальтеся, что вы скакать не умеете как скоморохи. Ведайте, что лучшее
плясание ничего не представляет величественного; и если некогда тронуты
будете зрением оного, то любострастие будет тому корень, все же другое оному
постороннее. Но вы умеете изображать животных и неодушевленных, изображать
черты царя природы, человека. В живописи найдете вы истинное услаждение не
токмо чувств, но и разума. Я вас научил музыке, дабы дрожащая струна
согласно вашим нервам возбуждала дремлющее сердце; ибо музыка, приводя
внутренность в движение, делает мягкосердие в нас привычкою. Научил я вас и
варварскому искусству сражаться мечом. Но сие искусство да пребудет в вас
мертво, доколе собственная сохранность того не востребует. Оно, уповаю, не
сделает вас наглыми; ибо вы твердый имеете дух и обидою не сочтете, если
осел вас улягнет или свинья смрадным до вас коснется рылом. Не бойтесь
сказать никому, что вы корову доить умеете, что шти и кашу сварите или
зажаренный вами кусок мяса будет вкусен. Тот, кто сам умеет что сделать,
умеет заставить сделать и будет на погрешности снисходителен, зная все в
исполнении трудности.
Во младенчестве и отрочестве не отягощал я рассудка вашего готовыми
размышлениями или мыслями чуждыми, не отягощал памяти вашей излишними
предметами. Но, предложив вам пути к познаниям, с тех пор как начали разума
своего ощущати силы, сами шествуете к отверстой вам стезе. Познания ваши тем
основательнее, что вы их приобрели не твердя, как то говорят по пословице,
как сорока, Якова. Следуя сему правилу, доколе силы разума не были в вас
действующи, не предлагал я вам понятия о всевышнем существе и еще менее об
откровении. Ибо то, что бы вы познали прежде, нежели были разумны, было бы в
вас предрассудок и рассуждению бы мешало. Когда же я узрел, - что вы в
суждениях ваших вождаетесь рассудком, то предложил вам связь понятий,
ведущих к познанию бога; уверен во внутренности сердца моего, что всещедрому
отцу приятнее зрети две непорочные души, в коих светильник познаний не
предрассудком возжигается, но что они сами возносятся к начальному огню на
возгорение. Предложил я вам тогда и о законе откровенном, не сокрывая от вас
все то, что в опровержение оного сказано многими. Ибо желал, чтобы вы могли
сами избирать между млеком и желчию, и с радостию видел, что восприяли вы
сосуд утешения неробко.
Преподавая вам сведения о науках, не оставил я ознакомить вас с
различными народами, изучив вас языкам иностранным. Но прежде всего
попечение мое было, да познаете ваш собственный, да умеете на оном изъяснять
ваши мысли словесно и письменно, чтобы изъяснение сие было в вас
непринужденно и поту на лице не производило. Английский язык, а потом
латинский старался я вам известнее сделать других. Ибо упругость духа
вольности, перехода в изображение речи, приучит и разум к твердым понятиям,
столь во всяких Правлениях нужным.
Но если рассудку вашему предоставлял я направлять стопы ваши в стезях
науки, тем бдительнее тщился быть во нравственности вашей. Старался умерять
в вас гнев мгновения, подвергая рассудку гнев продолжительный, мщение
производящий. Мщение!.. Душа ваша мерзит его. Вы из природного сего
чувствительныя твари движения оставили только оберегательность своего
сложения, поправ желание возвращать уязвления.
Ныне настало то время, что чувствы ваши, дошед до совершенства
возбуждения, но не до совершенства еще понятия о возбуждаемом, начинают
тревожиться всякою внешностию. и опасную производить зыбь во внутренности
вашей. Ныне достигли времени, в которое, как то говорят, рассудок становится
определителем делания и неделания; а лучше сказать, когда чувства, доселе
одержимые плавностию младенчества, начинают ощущать дрожание или когда
жизненные соки, исполнив сосуд юности, превышать начинают его воскраия, ища
стезю свойственным для них стремлениям. Я сохранил вас неприступными доселе
превратным чувств потрясениям, но не сокрыл от вас неведения покровом
пагубных следствий совращения от пути умеренности в чувственном услаждении.
Вы свидетели были, сколь гнусно избыточество чувственного насыщения, и
возгнушалися; свидетели были страшного волнения страстей, превысивших брега
своего естественного течения, познали гибельные их опустошения и ужаснулися.
Опытность моя, носяся над вами, яко новый Егид {Егид (эгида) - щит
верховного бога Зевса в греческой мифологии, символ защиты.}, охраняла вас
от неправильных уязвлений. Ныне будете сами себе вожди, и хотя советы мои
будут всегда светильником ваших начинаний; ибо сердце и душа ваша мне
отверсты; но яко свет, отдаляяся от предмета, менее его освещает, тако и вы,
отриновенны моего присутствия, слабое ощутите согрение моея дружбы. И для
того преподам вам правила единожития и общежития, дабы по усмирении страстей
не возгнушалися деяний, во оных свершенных, и не познали, что есть
раскаяние.
Правила единожития, елико то касаться может до вас самих, должны
относиться к телесности вашей и нравственности. Не забывайте никогда
употреблять ваших телесных сил и чувств. Упражнение оных умеренное укрепит
их не истощевая и послужит ко здравию вашему и долгой жизни. И для того
упражняйтеся в искусствах, художествах и ремеслах, вам известных.
Совершенствование в оных иногда может быть нужно. Неизвестно нам грядущее.
Если неприязненное, счастие отымет у вас все, что оно вам дало, - богаты
пребудете во умеренности желаний, кормяся делом рук ваших. Но если во дни
блаженства все небрежете, поздно о том думать во дни печали. Нега, изленение
и неумеренное чувств услаждение губят и тело и дух. Ибо, изнуряяй тело
невоздержностию, изнуряет и крепость духа. Употребление же сил укрепит тело,
а с ним и дух. Если почувствуешь отвращение к яствам, и болезнь постучится у
дверей, воспряни тогда от одра твоего, на нем же лелеешь чувства твои,
приведи уснувшие члены твои в действие упражнением и почувствуешь мгновенное
сил обновление; воздержи себя от пищи, нужной во здравии, и глад сделает
пищу твою сладкою, огорчавшую от сытости. Помните всегда, что на утоление
глада нужен только кусок хлеба и ковш воды. Если благодетельное лишение
внешних чувствований, сон, удалится от твоего возглавия и не возможешь
возобновить сил разумных и телесных, - беги из чертогов твоих и, утомив
члены до усталости, возляги на одре твоем и почиешь во здравие.
Будьте опрятны в одежде вашей; тело содержите в чистоте; ибо чистота
служит ко здравию, а неопрятность и смрадность тела нередко отверзает
неприметную стезю к гнусным порокам. Но не будьте и в сем неумеренны. Не
гнушайтесь пособить, поднимая погрязшую во рве телегу, и тем облегчить
упадшего; вымараете руки, ноги и тело, но просветите сердце. Ходите в хижины
уничижения; утешайте томящегося нищетою; вкусите его брашна {Брашно -
хлеб-соль, еда.}, и сердце ваше усладится, дав отраду скорбящему.
Ныне достигли вы, повторю, того страшного времени и часа, когда страсти
пробуждаться начинают, но рассудок слаб еще на их обуздание. Ибо чаша
рассудка без опытности на весах воли воздымается; а чаша страстей опустится
мгновенно долу {Долу - вниз.}. Итак, к равновесию не иначе приближиться
можно, как трудолюбием. Трудитеся телом; страсти ваши не столь сильное будут
иметь волнение; трудитеся сердцем, упражняяся в мягкосердии,
чувствительности, соболезновании, щедроте, отпущении, и страсти ваши
направятся ко благому концу. Трудитеся разумом, упражняяся в чтении,
размышлении, разыскании истины или происшествии; и разум управлять будет
вашею волею и страстьми. Но не возмните в восторге рассудка, что можете
сокрушить корени страстей, что нужно быть совсем бесстрастну. Корень
страстей благ и основан на нашей чувствительности самою природою. Когда
чувствы наши, внешние и внутренние, ослабевают и притупляются, тогда
ослабевают и страсти. Они благую в человеке производят тревогу, без нее же
уснул бы он в бездействии. Совершенно бесстрастный человек есть глупец и
истукан нелепый, не возмогаяй ни благого, ни злого. Не достоинство есть
воздержатися от худых помыслов, не могши их сотворить. Безрукий не может
уязвить никого, но не может подать помощи утопающему, ни удержати на бреге
падающего в пучину моря.
Итак, умеренность во страсти есть благо; шествие во стезе средою есть
надежно. Чрезвычайность во страсти есть гибель; бесстрастие есть
нравственная смерть. Яко же шественник, отдалялся среды стези, вдается
опасности ввергнутися в тот или другой ров, такого бывает шествия во
нравственности. Но буде страсти ваши опытностию, рассудком и сердцем
направлены к концу благому, скинь с них бразды томного благоразумия, не
сокращай их полета; Мета их будет всегда величие; на нем едином остановиться
они умеют.
Но если я вас побуждаю не быть бесстрастными, паче всего потребно в
юности вашей умеренность любовныя страсти. Она природою насаждена в сердце
нашем ко блаженству нашему. И так в возрождении своем никогда ошибиться не
может, но в своем предмете и неумеренности. И так блюдитеся, да не ошибетеся
в предмете любви вашея и да не почтете взаимною горячностию оныя образ. С
благим же предметом любви неумеренность страсти сея будет вам неизвестна.
Говоря о любви, естественно бы было говорить и о супружестве, о сем
священном союзе общества, коего правила не природа в сердце начертала, но
святость коего из начального обществ положения проистекает. Разуму вашему,
едва шествие свое начинающему, сие бы было непонятно, а сердцу вашему, не
испытавшему самолюбивую в обществе страсть любви, повесть о сем была бы вам
неощутительна, а потому и бесполезна. Если желаете о супружестве иметь
понятие, воспомяните о родшей вас. Представьте меня с нею и с вами,
возобновите слуху вашему глаголы наши и взаимные лобызания и приложите
картину сию к сердцу вашему. Тогда почувствуете в нем приятное некое
содрогание. Что оно есть? Познаете со временем; а днесь довольны будьте
оного ощущением.
Приступим ныне вкратце к правилам общежития. Предписать их не можно с
точностию, ибо располагаются они часто по обстоятельствам мгновения. Но,
дабы колико возможно менее ошибаться, при всяком начинании вопросите ваше
сердце; оно есть благо и николи обмануть вас не может. Что вещает оно, то и
творите. Следуя сердцу в юности, не ошибетеся, если сердце имеете благое. Но
следовати возмнивый рассудку, не имея на браде власов, опытность
возвещающих, есть безумец.
Правила общежития относятся ко исполнению обычаев и нравов народных,
или ко исполнению закона, или ко исполнению добродетели. Если в обществе
нравы и обычаи не противны закону, если закон не полагает добродетели
преткновений в ее шествии, то исполнение правил общежития есть легко. Но где
таковое общество существует? Все известные нам многими наполнены во нравах и
обычаях, законах и добродетелях противоречиями. И оттого трудно становится
исполнение должности человека и гражданина, ибо нередко они находятся в
совершенной противуположности.
Понеже добродетель есть вершина деяний человеческих, то исполнение ее
ничем не долженствует быть препинаемо. Небреги обычаев и нравов, небреги
закона гражданского и священного, столь святыя в обществе вещи, буде
исполнение оных отлучает тебя от добродетели. Не дерзай николи нарушения ее
прикрывати робостию благоразумия. Благоденствен без нее будешь во внешности,
но блажен николи.
Последуя тому, что налагают на нас обычаи и нравы, мы приобретаем
благоприятство тех, с кем живем. Исполняя предписание закона, можем
приобрести название честного человека. Исполняя же добродетель, приобретем
общую доверенность, почтение и удивление, даже и в тех, кто бы не желал их
ощущать в душе своей. Коварный афинский сенат, подавая чашу с отравою
Сократу, трепетал во внутренности своей пред его добродетелию {Сократ умер,
выпив по приговору афинян чашу яда (цикуты).}.
Не дерзай никогда исполнять обычая в предосуждение закона. Закон, каков
ни худ, есть связь общества. И если бьд сам государь велел тебе нарушить
закон, не повинуйся ему, ибо он заблуждает себе и обществу во вред. Да
уничтожит закон, яко же нарушение оного повелевает, тогда повинуйся, ибо в
России государь есть источник законов.
Но если бы закон или государь или бы какая-либо на земли власть
подвизала тебя на неправду и нарушение добродетели, пребудь в оной
неколебим. Не бойся ни осмеяния, ни мучения, ни болезни, ни заточения, ниже
самой смерти. Пребудь незыблем в душе твоей, яко камень среди бунтующих, но
немощных валов. Ярость мучителей твоих раздробится о твердь твою; и если
предадут тебя смерти, осмеяны будут, а ты поживешь на памяти благородных душ
до скончания веков. Убойся заранее именовать благоразумием слабость в
деяниях, сего первого добродетели врага. Сегодня нарушишь ее уважения ради
какового, завтра нарушение ее казаться будет самою добродетелию; и так порок
воцарится в сердце твоем и исказит черты непорочности в душе и на лице
твоем.
Добродетели суть или частные, или общественные. Побуждения к первым
суть всегда мягкосердие, кротость, соболезнование, и корень всегда их благ.
Побуждения к добродетелям общественным нередко имеют начало свое в тщеславии
и любочестии. Но для того не надлежит остановляться в исполнении их.
Предлог, над ним же вращаются, придает им важности. В спасшем Курции
отечество свое от пагубоносныя язвы {Курций Марк, согласно преданию, спас
Рим. Когда в 362 т. до н. э. в римском форуме разверзлась бездонная
пропасть, оракул предсказал гибель городу, если пропасть не поглотит лучшее
его благо. Со словами: "Нет лучшего блага в Риме, чем оружие и храбрость", -
юный Курции в доспехах, на коне кинулся в бездну, и она сомкнулась.} никто
не зрит ни тщеславного, ни отчаянного или наскучившего жизнию, но ироя. Если
же побуждения наши к общественным добродетелям начало свое имеют в
человеколюбивой твердости души, тогда блеск их будет гораздо больший.
Упражняйтеся всегда в частных добродетелях, дабы могли удостоиться
исполнения общественных.
Еще преподам вам некоторые исполнительные правила жизни. Старайтеся
паче всего во всех деяниях ваших заслужить собственное свое почтение, дабы,
обращая во уединении взоры свои во внутрь себя, не токмо не могли бы вы
раскаяваться о сделанном, но взирали бы на себя со благоговением.
Следуя сему правилу, удаляйтеся, елико то возможно, даже вида
раболепствования. Вошед в свет, узнаете скоро, что в обществе существует
обычай посещать в праздничные дни по утрам знатных особ; обычай скаредный,
ничего не значащий, показующий в посетителях дух робости, а в посещаемом дух
надменности и слабый рассудок. У римлян было похожее сему обыкновение,
которое они называли амбицио, то есть снискание или обхождение; а оттуда и
любочестие названо амбицио, ибо посещениями именитых людей юноши снискивали
себе путь к чинам и достоинствам. То же делается и ныне. Но если у римлян
обычай сей введен был для того, чтобы молодые люди обхождением с испытанными
научалися, то сомневаюсь, чтобы цель в обычае сем всегда непорочна
сохранилася. В наши же времена, посещая знатных господ, учения целию своею
никто не имеет, но снискание их благоприятства. Итак, да не преступит нога
ваша порога, отделяющего раболепство от исполнения должности. Не посещай
николи передней знатного боярина, разве по долгу звания твоего. Тогда среди
толпы презренной и тот, на кого она взирает с подобострастием, в душе своей
тебя хотя с негодованием, но от нее отличит.
Если случится, что смерть пресечет дни мои прежде, нежели в благом пути
отвердеете, и, юны еще, восхитят вас страсти из стези рассудка, - то не
отчаивайтеся, соглядая иногда превратное ваше шествие. В заблуждении вашем,
в забвении самих себя, возлюбите добро. Распутное житие, безмерное
любочестие, наглость и все пороки юности оставляют надежду исправления, ибо
скользят по поверхности сердца, его не уязвляя. Я лучше желаю, чтобы во
младых летах ваших вы были распутны, расточительны, наглы, нежели
сребролюбивы или же чрезмерно бережливы, щеголеваты, занимался более
убранством, нежели чем другим. Систематическое, так сказать, расположение в
щегольстве означает всегда сжатый рассудок. Если повествуют, что Юлий Кесарь
{Юлий Кесарь (Цезарь) - римский диктатор (100-44 до н. э.).} был щеголь; но
щегольство его имело цель. Страсть к женщинам в юности его была к сему
побуждением. Но он из щеголя облекся бы мгновенно во смраднейшее рубище,
если бы то способствовало к достижению его желаний.
Во младом человеке не токмо щегольство преходящее простительно, но и
всякое почти дурачество. Если же наикраснейшими деяниями жизни прикрывать
будете коварство, ложь, вероломство, сребролюбие, гордость, любомщение,
зверство, - то хотя ослепите современников ваших блеском ясной наружности,
хотя не найдете никого столь любящего вас, да представит вам зерцало истины,
не мните, однако же, затмить взоры прозорливости. Проникнет она светозарную
ризу коварства, и добродетель черноту души вашей обнажит. Возненавидит ее
сердце твое и, яко чувственница {Чувственница - мимоза.}, увядать станет
прикосновением твоим, но мгновенно, но стрелы ее издалека язвить тебя станут
и терзать.
Простите, возлюбленные мои, простите, друзья души моей; днесь при
сопутном ветре отчальте от брега чуждыя опытности ладью вашу; стремитеся по
валам жития человеческого, да научитеся управляти сами собою. Блажени, не
претерпев крушения, если достигнете пристанища, его же жаждем. Будьте
счастливы во плавании вашем. Се искреннее мое желание. Естественные силы
мои, истощав движением и жизнию, изнемогут и угаснут; оставлю вас навеки; но
се мое вам завещание. Если ненавистное счастие истощит над тобою все стрелы
свои, если добродетели твоей убежища на земли не останется, если, доведенну
до крайности, не будет тебе покрова от угнетения, - тогда воспомни, что ты
человек, воспомяни величество твое, восхити - венец блаженства, его же
отъяти у тебя тщатся. Умри.
В наследие вам оставляю слово умирающего Катона {Катон Младший (95-46
до н. э.) - римлянин, сторонник аристократической республики. Выступал
против режима личной диктатуру. Когда узнал о военной победе Цезаря над
силами республиканцев, закололся мечом.}. Но если во добродетели умрети
возможешь, умей умреть и в пороке и будь, так сказать, добродетелен в самом
зле. Если, забыв мои наставления, поспешать будешь на злые дела, обыкшая
душа добродетели востревожится; явлюся тебе в мечте. Воспряни от ложа
твоего, преследуй душевно моему видению. Если тогда источится слеза из очей
твоих, то усни паки; пробудишься на исправление. Но если среди злых твоих
начинаний, воспоминая обо мне, душа твоя не зыбнется и око пребудет сухо...
Се сталь, се отрава. Избавь меня скорби; избавь землю поносныя тяжести. Будь
мой еще сын. Умри на добродетель.
Вещавшу сие старцу, юношеский румянец покрыл сморщенные ланиты его;
взоры его испускали лучи надежного радования, черты лица сияли
сверхъестественным веществом. Он облобызал детей своих и, проводив их до
повозки, пребыл тверд до последнего расстания. Но едва звон почтового
колокольчика возвестил ему, что они начали от него удаляться, упругая сия
душа смягчилася. Слезы проникли сквозь очей его, грудь его воздымалася: он
руки свои простирал вслед за отъезжающими; казалося, будто желает остановить
стремление коней. Юноши, узрев издали родшего их в такой печали, возрыдали
столь громко, что ветр доносил жалостный их стон до слуха нашего. Они
простирали также руки к отцу своему; и казалося, будто его к себе звали. Не
мог старец снести сего зрелища; силы его ослабели, и он упал в мои объятия.
Между тем пригорок скрыл отъехавших юношей от взоров наших; пришед в себя,
старец стал на колени и возвел руки и взоры на небо.
- Господи, - возопил он, - молю тебя, да укрепишь их в стезях
добродетели, молю, блажени да будут. Веси, николи не утруждал тебя, отец
всещедрый, бесполезною молитвою. Уверен в душе моей, яко благ еси и
правосуден. Любезнейшее тебе в нас есть добродетель; деяния чистого сердца
суть наилучшая для тебя жертва... Отлучил я ныне от себя сынов моих...
Господи, да будет на них воля твоя. - Смущен, но тверд в надеянии своем
отъехал он в свое жилище.
Слово крестицкого дворянина не выходило у меня из головы.
Доказательства его о ничтожестве власти родителей над детьми казалися мне
неоспоримы. Но если в благоучр.ежденном обществе нужно, чтобы юноши почитали
старцев и неопытность - совершенство, то нет, кажется, нужды власть
родительскую делать беспредельною. Если союз между отцом и сыном не на
нежных чувствованиях сердца основан, то он, конечно, нетверд; и будет
нетверд вопреки всех законоположений. Если отец в сыне своем видит своего
раба и власть свою ищет в законоположении, если сын почитает отца наследия
ради, то какое благо из того обществу? Или еще один невольник в прибавок ко
многим другим, или змия за пазухой... Отец обязан сына воскормить и научить
и должен наказан быть за его проступки, доколе он не войдет в
совершеннолетие; а сын должности свои да обрящет в своем сердце. Если он
ничего не ощущает, то виновен отец, почто ничего не насадил. Сын же вправе
требовати от отца вспомоществования, доколе пребывает немощен и малолетен;
но в совершеннолетии естественная сия и природная связь рушится. Птенец
пернатых не ищет помощи от произведших его, когда сам начнет находить пищу.
Самец и самка забывают о птенцах своих, когда сии возмужают. Се есть закон
природы. Если гражданские законы от него удалятся, то производят всегда
урода. Ребенок любит своего отца, мать или наставника, доколе любление его
не обратится к другому предмету. Да не оскорбится сим сердце твое, отец
чадолюбивый; естество того требует. Единое в том тебе утешение да будет,
воспоминая, что и сын сына твоего возлюбит отца до совершенного только
возраста. Тогда же от тебя зависеть будет обратить его горячность к тебе.
Если ты в том успеешь, блажен и почтения достоин. В таковых размышлениях
доехал я до почтового стана.

ЯЖЕЛБИЦЫ

Сей день определен мне был судьбою на испытание, Я отец, имею нежное
сердце к моим детям. Для того то слово крестицкого дворянина меня столь
тронуло. Но потрясши меня до внутренности, излияло некое усладительное
чувствование надежды, что блаженство наше в отношении детей наших зависит
много от нас самих. Но в Яжелбицах определено мне было быть зрителем
позорища, которое глубокий корень печали оставило в душе моей, и нет надежды
на его истребление. О юность! Услыши мою повесть; познай свое заблуждение;
воздержись от произвольный гибели и пресеки путь к будущему раскаянию.
Я проезжал мимо кладбища. Необыкновенный вопль терзающего на себе власы
человека понудил меня остановиться. Приближаясь, увидел я, что там
совершалось погребение. Надлежало уже гроб опускать в могилу, но тот,
которого я издали зрел терзающего на себе власы, повергся на гроб и,
ухватясь за оный весьма крепко, не дозволял оный опускать в землю. С великим
трудом отвлекли его от гроба и, спустя оный в могилу, зарыли ее поспешно.
Тут страждущий вещал к предстоящим:
- Почто вы меня его лишили, почто меня с ним не погребли живого и не
скончали моей скорби и раскаяния. Ведайте, ведайте, что я есмь убийца
возлюбленного моего сына, его же мертва предали земле. Не дивитеся сему. Я
не прекратил жизни его ни мечом, ни отравою. Нет, я более сего сделал. Я
смерть его уготовал до рождения его, дав жизнь ему отравленную. Я есмь
убийца, каковых много, но есмь убийца лютейший других. Убийца сына моего до
рождения его. Я, я един прекратил дни его, извлияв томный яд в начало его.
Он воспретил укрепиться силам тела его. Во все время жития своего не
наслаждался он здравием ни дня единого; и томящегося в силах своих
разверстие яда пресекло течение жизни. Никто, никто меня не накажет за мое
злодеяние! - Отчаяние ознаменовалося на лице его, и бездыханна почти отнесли
его с сего места.
Нечаянный хлад разлиялся в моих жилах. Я оцепенел. Казалося мне, я
слышал мое осуждение. Воспомянул дни распутныя моея юности. Привел на память
все случаи, когда востревоженная чувствами душа гонялася за их услаждением,
почитая мздоимную участницу любовныя утехи истинным предметом горячности.
Воспомянул, что невоздержание в любострастии навлекло телу моему смрадную
болезнь. О, если бы не далее она корень свой испускала! О, если бы она с
утолением любострастия прерывалася! Прияв отраву сию в веселии, не токмо
согреваем ее в недрах наших, но даем ее в наследие нашему потомству. О
друзья мои возлюбленные, о чада души моей! Не ведаете вы, колико согреших
пред вами. Бледное ваше чело есть мое осуждение. Страшусь возвестить вам о
болезни, иногда вами ощущаемой. Возненавидите, может быть, меня и в
ненависти вашей будете справедливы. Кто уверит вас и меня, что вы не носите
в крови вашей сокровенного жала, определенного, да скончает дни ваши
безвременно. Прияв сей смрадный яд в тело мое в совершенном возрасте,
затверделость моих членов противилася его распространению н борется с его
смертоносностию. Но вы, прияв его от рождения вашего, нося его в себе как
нужную часть сложения, - как воспротивитесь разрушительному его сожжению?
Все ваши болезни суть следствия сея отравы. О возлюбленные мои! Плачьте о
заблуждении моего юношества, призовите на помощь врачебное искусство и, если
можете, не ненавидьте меня.
- Но теперь отверзается очам моим все пространство сего любострастного
злодеяния. Согрешил предо мною, навлекши себе безвременную старость и
дряхлость в юношеских еще летах. Согрешил пред вами, отравив жизненные ваши
соки до рождения вашего, и тем уготовил вам томное здравие и безвременную,
может быть, смерть. Согрешил, и сие да будет мне в казнь, согрешил в
горячности моей, взяв в супружество мать вашу. Кто мне порукою в том, что не
я был причиною ее кончины? Смертоносный яд, источаяся в веселии, преседился
в чистое ее тело и отравил непорочные ее члены. Тем смертоноснее он был, чем
был сокровеннее. Ложная стыдливость воспретила мне ее в том предостеречь;
она же не остерегалася отравителя своего в горячности своей к нему.
Воспаление, ей приключившееся, есть плод, может быть, уделенной ей мною
отравы... О возлюбленные мои, колико должны вы меня ненавидеть!
Но кто причиною, что сия смрадная болезнь во всех государствах делает
столь великие опустошения, не токмо пожиная много настоящего поколения, но
сокращая дни грядущих? Кто причиною, разве не правительство? Оно, дозволяя
распутство мздоимное, отверзает не токмо путь ко многим порокам, но
отравляет жизнь граждан. Публичные женщины находят защитников и в некоторых
государствах состоят под покровительством начальства. Если бы, говорят
некоторые, запрещено было наемное удовлетворение любовныя страсти, то бы
нередко были чувствуемы сильные в обществе потрясения. Увозы, насилия,
убийство нередко бы источник свой имели в любовной страсти. Мог ли бы они
потрясти и самые основания обществ. - И вы желаете лучше тишину и с нею
томление и скорбь, нежели тревогу и с нею здравие и мужество. Молчите,
скаредные учители, вы есте наемники мучительства; оно, проповедуя всегда мир
и тишину, заключает засыпляемых лестию в оковы. Боится оно даже посторонния
тревоги. Желало бы, чтоб везде одинаково с ним мыслили, дабы надежно
лелеяться в величестве и утопать в любострастии... Я не удивляюся глаголам
вашим. Сродно рабам желати всех зреть в оковах. Одинаковая участь облегчает
их жребий, а превосходство чье-либо тягчит их разум и дух.

ВАЛДАЙ

Новый сей городок, сказывают, населен при царе Алексее Михайловиче
взятыми в плен поляками {При царе Алексее Михайловиче была воина с Польшей
(1654-1667).}. Сей городок достопамятен в рассуждении любовного расположения
его жителей, а особливо женщин незамужних.
Кто не бывал в Валдаях, кто не знает валдайских баранок и валдайских
разрумяненных девок? Всякого проезжающего наглые валдайские и стыд сотрясшие
девки останавливают и стараются возжигать в путешественнике любострастие,
воспользоваться его щедростью на счет своего целомудрия. Сравнивая нравы
жителей сея в города произведенныя деревни со нравами других российских
городов, подумаешь, что она есть наидревнейшая и что развратные нравы суть
единые токмо остатки ее древнего построения. Но как немного более ста лет,
как она населена, то можно судить, сколь развратны были и первые его жители.
Бани бывали и ныне бывают местом любовных торжествований.
Путешественник, условясь о пребывании своем с услужливою старушкою или
парнем, становится на двор, где намерен приносить жертву всеобожаемой Ладе
{Лада - славянская богиня любви, супружества, веселья.}. Настала ночь. Баня
для него уже готова. Путешественник раздевается, идет в баню, где его
встречает или хозяйка, если молода, или ее дочь, или свойственницы ее, или
соседки. Отирают его утомленные члены; омывают его грязь. Сие производят,
совлекши с себя одежды, возжигают в нем любострастный огнь, и он
препровождает тут ночь, теряя деньги, здравие и драгоценное на путешествие
время. Бывало, сказывают, что оплошного и отягченного любовными подвигами и
вином путешественника сии любострастные чудовища предавали смерти, дабы
воспользоваться его имением. Не ведаю, правда ли сие, но то правда, что
наглость валдайских девок сократилася. И хотя они не откажутся и ныне
удовлетворить желаниям путешественника, но прежней наглости в них не видно.
Валдайское озеро, над которым построен сей город, достопамятно
останется в повествованиях жертвовавшего монаха жизнию своею ради своей
любовницы. В полуторе версте от города, среди озера, на острове находится
Иверский монастырь, славным Никоном патриархом построенный. Один из монахов
сего монастыря, посещая Валдаи, влюбился в дочь одного валдайского жителя.
Скоро любовь их стала взаимною, скоро стремились они к совершению ее.
Единожды насладившиеся ее веселием, не в силах они были противиться ее
стремлению. Но состояние их полагало оному преграду. Любовнику нельзя было
отлучаться часто из монастыря своего; любовнице нельзя было посещать кельи
своего любовника. Но горячность их все преодолела; из любострастного монаха
она сделала неустрашимого мужа и дала ему силы почти чрезъестественные. Сей
новый Леандр {Леандр - в древнегреческой поэзии любовник Геро - жрицы
Афродиты, каждую ночь переплывавший пролив Геллеспонт (Дарданеллы) для
свиданий с возлюбленной, которая зажигала на своей башне фонарь. Однажды
буря погасила фонарь. Увидев утром прибитое волнами тело утонувшего Леандра,
Геро бросилась в море.} дабы наслаждаться веселием ежедневно в объятиях
своей любовницы, едва ночь покрывала черным покровом всезримое, выходил тихо
из своей кельи и, совлекая свои ризы, преплывал озеро до противустоящего
берега, где вооприемлем был в объятия своей любезной. Баня и в ней утехи
любовные для него были готовы; и он забывал в них опасность и трудность
преплывания и боязнь, если бы отлучка его стала известна. За несколько часов
до рассвета возвращался он в свою келью. Такс препроводил он долгое время в
сих опасных преплытиях, награждая веселием ночным скуку дневного заключения.
Но судьба положила конец его любовным подвигам. В одну из ночей, когда сей
неустрашимый любовник отправился чрез валы на зрение своей любезной, внезапу
восстал ветр, ему противный, будущу ему на среде пути его. Все силы его
немощны были на преодоление разъяренных вод. Тщетно он утомлялся, напрягая
свои мышцы; тщетно возвышал глас свой, да услышан будет в опасности. Видя
невозможность достигнуть берега, вознамерился он возвратиться к монастырю
своему, дабы, имея попутный ветр, тем легче оного достигнуть. Но едва
обратил он шествие свое, как валы, осилив его утомленные мышцы, затопили его
в пучине. Наутрие тело его найдено на отдаленном берегу. Если бы я писал
поэму на сие, то бы читателю моему представил любовницу его в отчаянии. Но
сие было бы здесь излишнее. Всяк знает, что любовнице, хотя на первое
мгновение, скорбно узнать о кончине любезного. Не ведаю и того, бросилась ли
сия новая Геро в озеро или же в следующую ночь паки топила баню для
путешественника. Любовная летопись гласит, что валдайские красавицы от любви
не умирали... разве в больнице.
Нравы валдайские переселилися и в близлежащий почтовый стан,
Зимногорье. Тут для путешественника такая же бывает встреча, как и в
Валдаях. Прежде всего представятся взорам разрумяненные девки с баранками.
Но как молодые мои лета уже прошли, то я поспешно расстался с мазаными
валдайскими и зимногорскими сиренами.

ЕДРОВО

Доехав до жилья, я вышел из кибитки. Неподалеку от дороги над водою
стояло много баб и девок. Страсть, господствовавшая во всю жизнь надо мною,
но уже угасшая, по обыкшему ее стремлению направила стопы мои к толпе
сельских сих красавиц. Толпа сия состояла более нежели из тридцати женщин.
Все они были в праздничной одежде, шеи голые, ногие босые, локти наруже,
платье заткнутое спереди за пояс, рубахи белые, взоры веселые, здоровье на
щеках начертанное. Приятности, загрубевшие хотя от зноя и холода, но
прелестны без покрова хитрости; красота юности в полном блеске, в устах
улыбка или смех сердечный; а от него виден становился ряд зубов белее
чистейшей слоновой кости. Зубы, которые бы щеголих с ума свели. Приезжайте
сюда, любезные наши боярыньки московские и петербургские, посмотрите на их
зубы, учитесь у них, как их содержать в чистоте. Зубного врача у них нет. Не
сдирают они каждый день лоску с зубов своих ни щетками, ни порошками.
Станьте, с которою из них вы хотите, рот со ртом; дыхание ни одной из них не
заразит вашего легкого. А ваше, ваше, может быть, положит в них начало...
болезни... боюсь сказать какой; хотя не закраснеетесь, но рассердитесь.
Разве я говорю неправду? Муж одной из вас таскается по всем скверным девкам;
получив болезнь, пьет, ест и спит с тобою же, другая же сама изволит иметь
годовых, месячных, недельных или, чего боже спаси, ежедневных любовников.
Познакомясь сегодня и совершив свое желание, завтра его не знает; да и того
иногда не знает, что уже она одним его поцелуем заразилася. А ты, голубушка
моя, пятнадцатилетняя девушка, ты еще непорочна, может быть; но на лбу твоем
я вижу, что кровь твоя вся отравлена. Блаженной памяти твой батюшка из
докторских рук не выхаживал; а государыня матушка твоя, направляя тебя на
свой благочестивый путь, нашла уже тебе женишка, заслуженного старика
генерала, и спешит тебя выдать замуж для того только, чтобы не сделать с
тобой визита воспитательному дому {Незаконнорожденных детей обычно отдавали
в воспитательные дома.}. А за стариком-то жить нехудо, своя воля; только бы
быть замужем, дети все его. Ревнив он будет, тем лучше: более удовольствия в
украденных утехах; с первой ночи приучить его можно не следовать глупой
старой моде с женою спать вместе.
И не приметил, как вы, мои любезные городские сватьюшки, тетушки,
сестрицы, племянницы и проч., меня долго задержали. Вы, право, того не
стоите. У вас на щеках румяна, на сердце румяна, на совести, румяна, на
искренности... сажа. Все равно, румяна или сажа. Я побегу от вас во всю
конскую рысь к моим деревенским красавицам. Правда, есть между ими на вас
похожие, но есть такие, каковых в городах слыхом не слыхано и видом не
видано... Посмотрите, как все члены у моих красавиц круглы, рослы, не
искривлены, не испорчены. Вам смешно, что у них ступни в пять вершков, а
может быть, и в шесть. Ну, любезная моя племянница, с трехвершковою твоею
ножкою стань с ними рядом, и бегите взапуски; кто скорее достигнет высокой
березы, по конец луга стоящей? А... а... это не твое дело. А ты, сестрица
моя голубушка, с трехчетвертным своим станом в охвате, ты изволишь
издеваться, что у сельской моей русалки брюшко на воле выросло. Постой, моя
голубушка, посмеюсь я над тобою. Ты уж десятый месяц замужем, и уж
трехчетвертной твой стан изуродовался. А как то дойдет до родов, запоешь
другим голосом. Но дай бог, чтобы обошлось все смехом. Дорогой мой зятюшка
ходит повеся нос. Уже все твои шнурованья бросил в огонь. Кости из всех
твоих платьев повытаскал, но уже поздно. Сросшихся твоих накриво составов
тем не спрямит. Плачь, мой любезный зять, плачь. Мать наша, следуя плачевной
и смертию разрешающихся от бремени жен ознаменованной моде, уготовала за
многие лета тебе печаль, а дочери своей болезнь, детям твоим слабое
телосложение. Она теперь возносит над главою ее смертоносное острие; и если
оно не коснется дней твоея супруги, благодари случай; а если веришь, что
провидение божие о том заботилося, то благодари и его, коли хочешь. Но я еще
с городскими боярыньками. Вот что привычка делает; отвязаться от них не
хочется. И, право, с вами бы не расстался, если бы мог довести вас до того,
чтобы вы лица своего и искренности не румянили. Теперь прощайте.
Покуда я глядел на моющих платье деревенских нимф, кибитка моя от меня
уехала. Я намерялся идти за нею вслед, как одна девка, по виду лет двадцати,
а, конечно, не более семнадцати, положа мокрое свое платье на коромысло,
пошла одною со мной дорогою. Поравнявшись с ней, начал я с нею разговор.
- Не трудно ли тебе нести такую тяжелую ношу, любезная моя, как
назвать, не знаю?
- Меня зовут Анною, а ноша моя не тяжела. Хотя бы и тяжела была, я бы
тебя, барин, не попросила мне пособить.
- К чему такая суровость, Аннушка, душа моя? Я тебе худого не желаю.
- Спасибо, спасибо; часто мы видим таких щелкунов, как ты; пожалуй,
проходи своею дорогою.
- Анютушка, я, право, не таков, как я тебе кажуся, и не таков, как те,
о которых ты говоришь. Те, думаю, так не начинают разговора с деревенскими
девками, а всегда поцелуем; но я хотя бы тебя поцеловал, то, конечно бы,
так, как сестру мою родную.
- Не подъезжай, пожалуй; рассказы таковые я слыхала; а коли ты худого
не мыслишь, чего же ты от меня хочешь?
- Душа моя, Аннушка, я хотел знать, есть ли у тебя отец и мать, как ты
живешь, богато ли или убого, весело ли, есть ли у тебя жених?
- А на что это тебе, барин? Отроду в первый раз такие слышу речи.
- Из сего судить можешь, Анюта, что я не негодяй, не хочу тебя обругать
или обесчестить. Я люблю женщин для того, что они соответственное имеют
сложение моей нежности; а более люблю сельских женщин или крестьянок для
того, что они не знают еще притворства, не налагают на себя личины
притворный любви, а когда любят, то любят от всего сердца и искренно...
Девка в сие время смотрела на меня, выпяля глаза с удивлением. Да и так
быть должно; ибо кто не знает, с какою наглостию дворянская дерзкая рука
поползается на непристойные и оскорбительные целомудрию шутки с деревенскими
девками. Они в глазах дворян старых и малых суть твари, созданные на их
угождение. Так они и поступают; а особливо с несчастными, подвластными их
велениям. В бывшее пугачевское возмущение, когда все служители вооружились
на своих господ, некакие крестьяне (повесть сия нелжива), связав своего
господина, везли его на неизбежную казнь. Какая тому была причина? Он во
всем был господин добрый и человеколюбивый, но муж не был безопасен в своей
жене, отец в дочери. Каждую ночь посланные его приводили к нему на жертву
бесчестия ту, которую он того дня назначил. Известно в деревне было, что он
омерзил 60 девиц, лишив их непорочности. Наехавшая команда выручила сего
варвара из рук на него злобствовавших. Глупые крестьяне, вы искали
правосудия в самозванце! Но почто не поведали вы сего законным судиям вашим?
Они бы предали его гражданской смерти, и вы бы невинны осталися. А теперь
злодей сей спасен. Блажен, если близкий взор смерти образ мыслей его
переменил и дал жизненным его сокам другое течение. Но крестьянин в законе
мертв, сказали мы... Нет, нет, он жив, он жив будет, если того восхочет...
- Если, барин, ты не шутишь, - сказала мне Анюта, - то вот что я тебе
скажу; у меня отца нет, он умер уже года с два, есть матушка да маленькая
сестра. Батюшка нам оставил пять лошадей и три коровы. Есть и мелкого скота
и птиц довольно; но нет в дому работника. Меня было сватали в богатый дом за
парня десятилетнего; но я не захотела. Что мне в таком ребенке; я его любить
не буду. А как он придет в пору, то я состареюсь, и он будет таскаться с
чужими. Да сказывают, что свекор сам с молодыми невестками спит, покуда
сыновья вырастают. Мне для того-то не захотелось идти к нему в семью. Я хочу
себе ровню. Мужа буду любить, да и он меня любить будет, в том не
сомневаюсь. Гулять с молодцами не люблю, а замуж, барин, хочется. Да знаешь
ли для чего? - говорила Анюта, потупя глаза.
- Скажи, душа моя Анютушка, не стыдись; все слова в устах невинности
непорочны.
- Вот что я тебе скажу. Прошлым летом, год тому назад, у соседа нашего
женился сын на моей подруге, с которой я хаживала всегда в посиделки. Муж ее
любит, а она его столько любит, что на десятом месяце, после венчанья родила
ему сынка. Всякий вечер она выходит пестовать его за ворота. Она на него не
наглядится. Кажется, будто и паренек-то матушку свою уж любит. Как она
скажет ему: агу, агу, он и засмеется. Мне-то до слез каждый день; мне бы уж
хотелось самой иметь такого же паренька...
Я не мог тут вытерпеть и, обняв Анюту, поцеловал ее от всего моего
сердца.
- Смотри, барин, какой ты обманщик, ты уж играешь со мною. Поди,
сударь, прочь от меня, оставь бедную сироту, - сказала Анюта, заплакав. -
Кабы батюшка жив был и это видел, то бы, даром, что ты господин, нагрел бы
тебе шею.
- Не оскорбляйся, моя любезная Анютушка, не оскорбляйся, поцелуй мой не
осквернит твоей непорочности. Она в глазах моих священна. Поцелуй мой есть
знак моего к тебе почтения и был исторгнут восхищением глубоко тронутыя
души. Не бойся меня, любезная Анюта, не подобен я хищному зверю, как наши
молодые господчики, которые отъятие непорочности ни во что вменяют. Если бы
я знал, что поцелуй мой тебя оскорбит, то клянусь тебе богом, чтобы не
дерзнул на него.
- Рассуди сам, барин, как не сердиться за поцелуй, когда все они уже
посулены другому. Они заранее все уж отданы, и я в них не властна.
- Ты меня восхищаешь. Ты уже любить умеешь. Ты нашла сердцу своему
другое, ему соответствующее. Ты будешь блаженна. Ничто не развратит союза
вашего. Не будешь ты окружена соглядателями, в сети пагубы уловить тебя
стрегущими. Не будет слух сердечного друга твоего уязвлен прельщающим
гласом, на нарушение его к тебе верности призывающим. Но почто же, моя
любезная Анюта, ты лишена удовольствия наслаждаться счастием в объятиях
твоего милого друга?
- Ах, барин, для того, что его не отдают к нам в дом. Просят ста
рублей. А матушка меня не отдает; я у ней одна работница.
- Да любит ли он тебя?
- Как же не так. Он приходит по вечерам к нашему дому, и мы вместе
смотрим на паренька моей подруги... Ему хочется такого же паренька. Грустно
мне будет; но быть терпеть. Ванюха мой хочет идти на барках в Питер в работу
и не воротится, покуда не выработает ста рублей для своего выкупа.
- Не пускай его, любезная Анютушка, не пускай его; он идет на свою
гибель. Там он научится пьянствовать, мотать, лакомиться, не любить пашню, а
больше всего он и тебя любить перестанет.
- Ах, барин, не стращай меня, - сказала Анюта, почти заплакав.
- А тем скорее, Анюта, если ему случится служить в дворянском доме.
Господский пример заражает верхних служителей, нижние заражаются от верхних,
а от них язва разврата достигает и до деревень. Пример есть истинная чума;
кто что видит, тот то и делает.
- Да как же быть? Так мне и век за ним не бывать замужем. Ему пора уже
жениться; по чужим он не гуляет; меня не отдают к нему в дом; то высватают
за него другую, а я, бедная, умру с горя... - Сие говорила она, проливая
горькие слезы.
- Нет, моя любезная Анютушка, ты завтра же будешь за ним. Поведи меня к
своей матери.
- Да вот наш двор, - сказала она, cстановясь. - Проходи мимо, матушка
меня увидит и худое подумает. А хотя она меня и не бьет, но одно ее слово
мне тяжелее всяких побоев.
- Нет, моя Анюта, я пойду с тобою... - И, не дожидаясь ее ответа, вошел
в ворота и прямо пошел на лестницу в избу.
Анюта мне кричала вслед:
- Постой, барин, постой.
Но я ей не внимал. В избе я нашел Анютину мать, которая квашню месила;
подле нее на лавке сидел будущий ее зять. Я без дальних околичностей ей
сказал, что я желаю, чтобы дочь ее была замужем за Иваном, и для того принес
ей то, что надобно для отвлечения препятствия в сем деле.
- Спасибо, барин, - сказала старуха, - в этом теперь уж нет нужды.
Ванюха теперь пришед сказывал, что отец уж отпускает его ко мне в дом. И у
нас в воскресенье будет свадьба.
- Пускай же посуленное от меня будет Анюте в приданое.
- И на том спасибо. Приданого бояре девкам даром не дают. Если ты над
моей Анютой что сделал и за то даешь ей приданое, то бог тебя накажет за
твое беспутство; а денег я не возьму. Если же ты добрый человек и не
ругаешься над бедными, то, взяв я от тебя деньги, лихие люди мало ли что
подумают.
Я не мог надивиться, нашед толико благородства в образе мыслей у
сельских жителей. Анюта между тем вошла в избу и матери своей меня
расхвалила. Я было еще попытался дать им денег, отдавая их Ивану на
заведение дому; но он мне сказал:
- У меня, барин, есть две руки, я ими дом и заведу.
Приметив, что им мое присутствие было не очень приятно, я их оставил и
возвратился к моей кибитке.
Едущу мне из Едрова, Анюта из мысли моей не выходила. Невинная ее
откровенность мне нравилась безмерно. Благородный поступок ее матери меня
пленил. Я сию почтенную мать с засученными рукавами за квашнею или с
подойником подле коровы сравнивал с городскими матерями. Крестьянка не
хотела у меня взять непорочных, благоумышленных ста рублей, которые в
соразмерности состояний долженствуют быть для полковницы, советницы,
майорши, генеральши пять, десять, пятнадцать тысяч или более; если же
госпоже полковнице, майорше, советнице или генеральше (в соразмерности моего
посула едровской ямщичихе), у которой дочка лицом недурна, или только что
непорочна, и того уже довольно, знатный боярин седмидесятой или, чего боже
сохрани, седмьдесят второй пробы, посулит пять, десять, пятнадцать тысяч,
или глухо знатное приданое, или сыщет чиновного жениха, или выпросит в
почетные девицы {То есть добьется звания фрейлины, придворной дамы.}, то я
вас вопрошаю, городские матушки, не екнет ли у вас сердечко? не захочется ли
видеть дочку в позлащенной карете, в бриллиантах, едущую четвернею, если она
ходит пешком, или едущую цугом, вместо двух заморенных кляч, которые ее
таскают? Я согласен в том с вами, чтобы вы обряд и благочиние сохранили и не
так легко сдалися, как феатральные девки. Нет, мои голубушки, я вам даю
сроку на месяц или на два, но не более. А если доле заставите воздыхать
первостатейного бесплодно, то он, будучи занят делами государственными, вас
оставит, дабы не терять с вами драгоценнейшего времени, которое он лучше
употребить может на пользу общественную. - Тысяча голосов на меня
подымаются; ругают меня всякими мерзкими названиями: мошенник, плут, кан...
бес... и пр. и пр. Голубушки мои, успокойтесь, я вашей чести не поношу.
Ужели все таковы? Поглядитесь в сие зеркало; кто из вас себя в нем узнает,
та брани меня без всякого милосердия. Жалобницы и на ту я не подам, суда по
форме говорить с ней не стану.
Анюта, Анюта, ты мне голову скружила! Для чего я тебя не узнал 15 лет
тому назад. Твоя откровенная невинность, любострастному дерзновению
неприступная, научила бы меня ходить во стезях целомудрия. Для чего первый
мой в жизни поцелуй не был тот, который я на щеке твоей прилепил в душевном
восхищении. Отражение твоея жизненности проникнуло бы во глубину моего
сердца, и я бы избегнул скаредностей, житие мое исполнивших. Я бы удалился
от смрадных наемниц любострастия, почтил бы ложе супружества, не нарушил бы
союза родства моею плотскою несытостию; девственность была бы для меня
святая святых, и ее коснутися не дерзнул бы. О моя Анютушка! Сиди всегда у
околицы и давай наставления твоею незастенчивою невинностию. Уверен, что
обратишь на путь, доброделания начинающего с оного совращатися и укрепишь в
нем к совращению наклонного. Не востревожься, если закоренелый в
развратности, поседевший в объятиях бесетудства мимо тебя пройдет и тебя
презрит; не тщися воспретить его шествию услаждением твоего разговора.
Сердце его уже камень; душа его покрылася алмазною корою. Не может
благодетельное жало невинный добродетели положить на нем глубокие черты.
Конец ее скользнет по поверхности гладко затверделого порока. Блюди, да о
нее острие твое не притупится. Но не пропусти юношу, опасными лепоты
прелестями облеченного; улови его в твои сети. Он горд, надменен, порывист,
нагл, дерзновенен, обидящ, уязвляющ кажется. Но сердце его уступит твоему
впечатлению и отверзется на восприятие твоего благотворного примера. -
Анюта, я с тобой не могу расстаться, хотя уже вижу двадцатый столп от тебя.
Но что такое за обыкновение, о котором мне Анюта сказывала? Ее хотели
отдать за десятилетнего ребенка. Кто мог такой союз дозволить? Почто не
ополчится рука, законы хранящая, на искоренение толикого злоупотребления? В
христианском законе брак есть таинство, в гражданском - соглашение или
договор. Какой священнослужитель может неравный брак благословить или какой
судия Может его вписать в свой дневник? Где нет соразмерности в летах, там и
брака быть не может. Сие запрещают правила естественности, яко вещь
бесполезную для человека, сие запрещать долженствовал бы закон гражданский,
яко вредное для общества. Муж и жена в обществе суть два гражданина,
делающие договор, в законе утвержденный, которым обещеваются прежде всего на
взаимное чувств услаждение (да не дерзнет здесь никто оспорить первейшего
закона сожития и основания брачного союза, начало любви непорочнейшия и
твердый камень основания супружнего согласия), обещеваются жить вместе,
общее иметь стяжание, возвращать плоды своея горячности и, дабы жить мирно,
друг друга не уязвлять. При неравенстве лет можно ли сохранить условие сего
соглашения? Если муж десяти лет, а жена двадцати пяти, как то бывает часто
во крестьянстве; или если муж пятидесяти, а жена пятнадцати или двадцати
лет, как то бывает во дворянстве, - может ли быть взаимное чувств
услаждение? Скажите вы мне, мужья старички, но скажите по совести, стоите ли
вы названия мужа? Вы можете только возжечь огонь любовный, не в состоянии
его утушить.
Неравенством лет нарушается единый из первейших законов природы; то
может ли положительный закон быть тверд, если основания не имеет в
естественности? Скажем яснее: он и не существует. - Возвращать плоды
взаимной горячности. - Но может ли тут быть взаимность, где с одной стороны
пламя, а с другой нечувствительность? Может ли быть тут плод, если
насажденное древо лишается благодетельного дождя и питающия росы? А если
плод когда и будет, но будет он тощ, невзрачен и скорому подвержен тлению.
Не уязвлять друг друга. - Се правило предвечное, верное; буде
счастливою в супругах симпатиею чувства их равномерно услаждаются, то союз
брачный будет благополучен; малые домашние волнения скоро утихают при
нашествии веселия. И когда мраз старости подернет чувственное веселие
непроницаемою корою, тогда напоминовение прежних утех успокоит брюзгливую
древность лет. - Одно условие брачного договора может и в неравенстве быть
исполняемо: жить вместе. Но будет ли в том взаимность? Один будет начальник
самовластный, имея в руках силу, другой будет слабый подданик и раб
совершенный, веление господа своего исполнять только могущий. - Вот, Анюта,
благие мысли, тобою мне внушенные. Прости, любезная моя Анютушка, поучения
твои вечно пребудут в сердце моем впечатленны, и сыны сынов моих наследят в
них.
Хотиловский ям был уже в виду, а я еще размышлял о едровской девке и в
восторге души моей воскликнул громко: "О Анюта! Анюта!" Дорога была
негладка, лошади шли шагом; повозчик мой вслушался в мою речь, оглянувшись
на меня.
- Видно, барин, - говорил он мне, улыбаясь и поправляя шляпу, - что ты
на Анютку нашу приварился. Да уж и девка! Не одному тебе она нос утерла...
Всем взяла... На нашем яму много смазливых, но перед ней все плюнь. Какая
мастерица плясать! Всех за пояс заткнет, хоть бы кого... А как пойдет в поле
жать... загляденье. Ну... брат Ванька счастлив.
- Иван брат тебе?
- Брат двоюродный. Да ведь и парень! Трое вдруг молодцов стали около
Анютки свататься; но Иван всех отбоярил. Они тем и сем, но не тут-то. А
Ванюха тотчас и подцепил... (Мы уже въезжали в околицу...) То-то, барин!
Всяк пляшет, да не как скоморох. - И к почтовому двору подъехал.
- Всяк пляшет, да не как скоморох, - твердил я, вылезая из кибитки... -
Всяк пляшет, да не как скоморох, - повторил я, наклонялся и, подняв,
развертывая...