Путешествие из Петербурга в Москву (часть 3)

К началу
ХОТИЛОВ

ПРОБЕГ В БУДУЩЕМ

{"Проекты в будущем" в главах "Хотилов", "Выдропуск" и картина торга
крепостными в главе "Медное" написаны от лица друга путешественника, мысль
которого наглядно эволюционирует от либерализма к революционности.}

Доведя постепенно любезное отечество наше до цветущего состояния, в
котором оное ныне находится; видя науки, художества и рукоделия, возведенные
до высочайшия совершенства степени, до коей человеку достигнути дозволяется;
видя в областях наших, что разум человеческий, вольно распростирая свое
крылие, беспрепятственно и незаблужденно возносится везде к величию и
надежным ныне стал стражею, общественных законоположений, - под державным
его покровом свободно и сердце наше в молитвах, ко всевышнему творцу
воссылаемых, с неизреченным радованием сказати может, что отечество наше
есть приятное божеству обиталище; ибо сложение его не на предрассудках и
суевериях основано, но на внутреннем нашем чувствовании щедрот отца всех.
Неизвестны нам вражды, столь часто людей разделявшие за их исповедание,
неизвестно нам в оном и принуждение. Родившись среди свободы сей, мы истинно
братьями друг друга почитаем, единому принадлежа семейству, единого имея
отца, бога.
Светильник науки, носяся над законоположением нашим, отличает ныне его
от многих земных законоположений. Равновесие во властях, равенство в
имуществах отъемлют корень даже гражданских несогласий. Умеренность в
наказаниях, заставляя почитать законы верховный власти яко веления нежных
родителей к своим чадам, предупреждает даже и бесхитростные злодеяния.
Ясность в положениях о приобретении и сохранении имений не дозволяет
возродиться семейным распрям. Межа, отделяющая гражданина в его владении от
другого, глубока и всеми зрима и всеми свято почитаема. Оскорбления частные
между нами редки и дружелюбно-примиряются. Воспитание народное пеклося о
том, да кротки будем, да будем граждане миролюбивы, но прежде всего да будем
человеки.
Наслаждался внутреннею тишиною, внешних врагов не имея, доведя общество
до высшего блаженства гражданского сожития, неужели толико чужды будем
ощущению человечества, чужды движениям жалости, чужды нежности благородных
сердец, любви чужды братния и оставим в глазах наших на всегдашнюю нам
укоризну, на поношение дальнейшего потомства треть целую общников наших,
сограждан нам равных, братии возлюбленных в естестве, в тяжких узах рабства
и неволи? Зверский обычай порабощать себе подобного человека, возродившийся
в знойных полосах Ассии {Ассия (Азия) в XVIII в. считалась родиной
варварства, рабства и деспотизма.}, обычай, диким народам приличный, обычай,
знаменующий сердце окаменелое и души отсутствие совершенное, простерся на
лице земли быстротечно, широко и далеко. И мы, сыны славы {То есть славны,
известны именем. В екатерининский век была популярна ложная версия о
происхождении имени славян от слова "слава".}, мы, именем и делами словуты в
коленах земнородных {Колена земнородные - земные поколения.}, пораженные
невежества мраком, восприяли обычай сей; и ко стыду нашему, ко стыду
прошедших веков, ко стыду всего разумного времяточия сохранили его нерушимо
даже до сего дня.
Известно вам из деяний отцов ваших, известно всем из наших летописей,
что мудрые правители нашего народа, истинным подвизаемы человеколюбием,
дознав естественную связь общественного союза, старалися положить предел
стоглавному сему злу. Но державные их подвиги утщетилися {Утщетилися -
сделались тщетными, напрасными.} известным тогда гордыми своими
преимуществами в государстве нашем чиносостоянием, но ныне обветшалым и в
презрение впавшим дворянством наследственным. Державные предки наши среди
могущества сил скипетра своего немощны были на разрушение оков гражданский
неволи. Не токмо они не могли исполнити своих благих намерений, но
ухищрением помянутого в государстве чиносостояния подвигнуты стали на
противные рассудку их и сердцу правила. Отцы наши зрели губителей сих, со
слезами, может быть, сердечными, сожимающих узы и отягчающих оковы
наиполезнейших в обществе сочленов. Земледельцы и доднесь между нами рабы;
мы в них не познаем сограждан нам равных, забыли в них человека. О
возлюбленные наши сограждане! О истинные сыны отечества! Воззрите окрест вас
и познайте заблуждение ваше. Служители божества предвечного, подвиваемые ко
благу общества и ко блаженству человека, единомыслием с нами изъясняли вам в
поучениях своих во имя всещедрого бога, ими проповедуемого, колико мудрости
его и любви противно властвовати над ближним своим самопроизвольно.
Старалися они доводами, в природе и сердце нашем почерпнутыми, доказать вам
жестокость вашу, неправду и грех. Еще глас их торжественно во храмах живого
бога вопиет громко: опомнитесь, заблудшие, смягчитеся, жестокосердые;
разрушьте оковы братии вашей, отверзйте темницу неволи и дайте подобным вам
вкусити сладости общежития, к нему же всещедрым уготованы, яко же и вы. Они
благодетельными лучами солнца равно с вами наслаждаются, одинаковые с вами у
них члены и чувства, и право в употреблении оных должно быть одинаково.
Но если служители божества представили взорам вашим неправоту
порабощения в отношении человека, за долг наш вменяем мы показать вам вред
оной в обществе и неправильность оного в отношении гражданина. Излишне,
казалось бы, при возникшем столь уже давно духе любомудрия изыскивать или
поновлять доводы о существенном человеков, а потому и граждан равенстве.
Возросшему под покровом свободы, исполненному чувствиями благородства, а не
предрассуждениями доказательства о первенственном равенстве суть движения
его сердца обыкновенные. Но се несчастие смертного на земли: заблуждати
среди света и не зрети того, что прямо взорам его предстоит.
В училищах, юным вам сущим, преподали вам основания права естественного
и права гражданского. Право естественное показало вам человеков, мысленно
вне общества, приявших одинаковое от природы сложение и потому имеющих
одинаковые права, следственно, равных во всем между собою и единые другим не
подвластных. Право гражданское показало вам человеков, променявших
беспредельную свободу на мирное оныя употребление. Но если все они положили
свободе своей предел и правило деяниям своим, то все равны от чрева материя
в природной свободе, равны должны быть и в ограничении оной. Следственно, и
тут один другому не подвластен. Властитель первый в обществе есть закон: ибо
он для всех один. Но какое было побуждение вступати в общество и полагати
произвольных пределы деяниям? Рассудок скажет: собственное благо; сердце
скажет: собственное благо; нерастленный закон гражданский скажет:
собственное благо. Мы в обществе живем, уже многие степени
усовершенствования протекшем, и потому запамятовали мы начальное оного
положение. Но воззрите да все новые народы и на все общества естества, если
так сказать можно. Во-первых, порабощение есть преступление; во-вторых, един
злодей или неприятель испытует тягость неволи. Соблюдая сии понятия, познаем
мы, колико удалилися мы от цели общественной, колико отстоим еще вершины
блаженства общественного далеко. Все сказанное нами вам есть обычно, и
правила таковые иссосали вы со млеком матерним. Един предрассудок мгновения,
единая корысть (да не уязвитеся нашими изречениями), единая корысть отъемлет
у нас взор и в темноте беснующим нас уподобляет.
Но кто между нами оковы носит, кто ощущает тяготу неволи? Земледелец!
Кормилец нашея тощеты, насытитель нашего глада, тот, кто дает нам здравие,
кто житие наше продолжает, не имея права распоряжати ни тем, что
обработывает, ни тем, что производит. Кто же к ниве ближайшее имеет право,
буде не делатель ее? Представим себе мысленно мужей, пришедших в пустыню для
сооружения общества. Помышляя о прокормлении своем, они делят поросшую
злаком землю. Кто жребий на уделе получает? Не тот ли, кто ее вспахать
возможет; не тот ли, кто силы и желание к тому имеет достаточные? Младенцу
или старцу, расслабленному, немощному и нерадивому удел будет бесполезен.
Она пребудет в запустении, и ветр класов на ней не возвеет. Если она
бесполезна делателю ее, то бесполезна и обществу; ибо избытка своего
делатель обществу не отдаст, не имея нужного. Следственно, в начале общества
тот, кто ниву обработать может, тот имел на владение ею право, и
обработывающий ее пользуется ею исключительно. Но колико удалилися мы от
первоначального общественного положения относительно владения. У нас тот,
кто естественное имеет к оному право, не токмо от того исключен совершенно"
но, работая ниву чуждую, зрит пропитание свое зависящее от власти другого!
Просвещенным вашим разумам истины сии не могут быть непонятны, но деяния
ваши в исполнении сих истин препинаемы, сказали уже мы, предрассуждением и
корыстию. Неужели сердца ваши, любовию человечества полные, предпочтут
корысть чувствованиям, сердце услаждающим? Но какая в том корысть ваша?
Может ли государство, где две трети граждан лишены гражданского звания и
частию в законе мертвы, назваться блаженным? Можно ли назвать блаженным
гражданское положение крестьянина в России? Ненасытец кровей один скажет,
что он блажен, ибо не имеет понятия о лучшем состоянии.
Мы постараемся опровергнуть теперь сии зверские властителей правила,
яко же их опровергали некогда предшественники наши деяниями своими
неуспешно.
Блаженство гражданское в различных видах представиться может. Блаженно
государство, говорят, если в нем царствует тишина и устройство. Блаженно
кажется, когда нивы в нем не пустеют и во градех гордые воздымаются здания.
Блаженно называют его, когда далеко простирает власть оружия своего и
властвует оно вне себя не токмо силою своею, но и словом своим над мнением
других. Но все сии блаженства можно назвать внешними, мгновенными,
преходящими, частными и мысленными.
Воззрим на предлежащую взорам нашим долину. Что видим мы? Пространный
воинский стан. Царствует в нем тишина повсюду. Все ратники стоят в своем
месте. Наивеличайший строй зрится в рядах их. Единое веление, единое руки
мановение начальника движет весь стан, и движет его стройно. Но можем ли
назвать воинов блаженными? Превращенные точностию воинского повиновения в
куклы, отъемлется у них даже движение, воля, толико живым веществам
свойственная. Они знают только веление начальника, мыслят, что он хощет, и
стремятся, куда направляет. Толико" всесилен жезл над могущественнейшею
силою государства. Совокупны возмогут вся, но разделенны и на едине пасутся,
,яко скоты; амо же пастырь пожелает. Устройство, на счет свободы столь же
противно блаженству нашему, как и самые узы. Сто невольников, пригвожденных
ко скамьям корабля, веслами двигаемого в пути своем, живут в тишине и
устройстве; но загляни в их сердце и душу. Терзание, скорбь, отчаяние.
Желали бы они нередко променять жизнь на кончину; но и ту им оспоривают.
Конец страдания их есть блаженство; а блаженство неволе не сродно, и потому
они живы. И так да не ослепимся внешним спокойствием государства и его
устройством и для сих только причин да не почтем оное блаженным. Смотри
всегда на сердца сограждан. Если в них найдешь спокойствие и мир, тогда
сказать можешь воистину: се блаженны.
Европейцы, опустошив Америку, утучнив нивы ее кровию природных ее
жителей, положили конец убийствам своим новою корыстию. Запустелые нивы сего
обновленного сильными природы потрясениями полукружия почувствовали соху,
недра их раздирающую. Злак, на тучных лугах выраставший и иссыхавший
бесплодно, почувствовал былие свое острием косы подсекаемо. Валятся на горах
гордые древеса, издревле вершины их осенявшие. Леса бесплодные и горные
дебри претворяются в нивы плодоносные и покрываются стовидными
произращениями, единой Америке свойственными или удачно в оную
переселенными. Тучные луга потаптываются многочисленным скотом, на яству и
работу человеком определяемым. Везде видна строящая рука делателя, везде
кажется вид благосостояния и внешний знак устройства. Но кто же столь мощною
рукою нудит скупую, ленивую природу давать плоды свои в толиком обилии?
Заклав индейцев единовременно, злобствующие европейцы, проповедники
миролюбия во имя бога истины, учители кротости и человеколюбия, к корени
яростного убийства завоевателей прививают хладкровное убийство порабощения
приобретением невольников куплею. Сии-то несчастные жертвы знойных берегов
Нигера и Сенагала {Жертвы... берегов Нигера и Сенагала (Сенегала) -
африканские невольники.}, отринутые своих домов и семейств, преселенные в
неведомые им страны, под тяжким жезлом благоустройства вздирают {Вздирать -
вспахивать.} обильные нивы Америки, трудов их гнушающейся. И мы страну
опустошения назовем блаженною для того, что поля ее не поросли тернием и
нивы их обилуют произращениями разновидными. Назовем блаженною страною, где
сто гордых граждан утопают в роскоши, а тысячи не имеют надежного
пропитания, ни собственного от зноя и мраза укрова. О, дабы опустети паки
обильным сим странам! Дабы терние и волчец, простирая корень свой глубоко,
истребил все драгие Америки произведения! Вострепещите, о возлюбленные мои,
да не скажут о вас: "премени имя, повесть о тебе вещает".
Мы дивимся и ныне еще огромности египетских зданий. Неуподобительные
пирамиды чрез долгое время доказывать будут смелое в созидании египтян
зодчество. Но для чего сии столь нелепые кучи камней были уготованы? На
погребение надменных фараонов. Кичливые сии властители, жаждая бессмертия, и
по кончине хотели отличествовати внешностию своею от народа своего. И так
огромность зданий, бесполезных обществу, суть явные доказательства его
порабощения. В остатках погибших градов, где общее блаженство некогда
водворялось, обрящем развалины училищ, больниц, гостиниц, водоводов, позорищ
и тому подобных зданий; во градах же, где известнее было я, а не мы, находим
остатки великолепных царских чертогов, пространных конюшен, жилища зверей.
Сравните то и другое; выбор наш не будет затруднителен.
Но что обретаем в самой славе завоеваний? Звук, гремление, надутлость и
истощение. Я таковую славу применю к шарам, в 18-м столетии изобретенным; из
шелковой ткани сложенные, наполняются они мгновенно горючим воздухом и
возлетают с быстротою звука до выспренних пределов эфира {Эфир - воздушное
пространство, атмосфера.}. Но то, что их составляло силу, источается из
среды тончайшими скважинами непрестанно; тяжесть, гор_е_ {Горе - вверх.}
вращавшаяся, приемлет естественный путь падения долу; и то, что месяцы целые
сооружалося со трудом, тщанием и иждивением, едва часов несколько может
веселить взоры зрителей.
Но вопроси, чего жаждет завоеватель; чего он ищет, опустошая страны
населенные или покоряя пустыни своей державе? Ответ получим мы от
яростнейшего из всех, от Александра, Великим названного; но велик поистине
не в делах своих, но в силах душевных и разорениях. "О афиняне! - вещал он.
- Колико стоит мне быть хвалиму вами". Несмысленный, воззри на шествие твое.
Крутой вихрь твоего полета, преносяся чрез твою область, затаскивает в
вертение свое жителей ее и, влача силу государства во своем стремлении, за
собою оставляет пустыню и мертвое пространство. Не рассуждаешь ты, о ярый
вепрь, что, опустошая землю свою победою, в завоеванной ничего не обрящешь,
тебя услаждающего. Если приобрел пустыню, то она соделается могилою для
твоих сограждан, в коей они сокрыватися будут; населяя новую пустыню,
превратишь страну обильную в бесплодную. Какая же прибыль, что из пустыни
соделал селитьбы, если другие населения тем сделал пустыми? Если же приобрел
населенную страну, то исчисли убийства твои и ужаснися. Искоренить
долженствуешь ты все сердца, тебя в громоносности твоей возненавидевшие; не
мни убо что любити можно, его же бояться нудятся {Нудятся - вынуждены.}. По
истреблении мужественных граждан останутся и будут подвластны тебе робкие
души, рабства иго восприяти готовые; но и в них ненависть к подавляющей
твоей победе укоренится глубоко. Плод твоего завоевания будет - не льсти
себе - убийство и ненависть. Мучитель пребудешь на памяти потомков;
казниться будешь, ведая, что мерзят тебя новые рабы твои и от тебя кончины
твоея просят.
Но, нисходя к ближайшим о состоянии земледелателей понятиям, колико
вредным его находим мы для общества.
Вредно оно в размножении произрастаний и народа, вредно примером своим
и опасно в неспокойствии своем. Человек, в начинаниях своих двигаемый
корыстию, предприемлет то, что ему служить может на пользу, ближайшую или
дальную, и удаляется того, в чем он не обретает пользы, ближайшей или
дальновидной. Следуя сему естественному побуждению, все начинаемое для себя,
все, что делаем без принуждения, делаем с прилежанием, рачением, хорошо.
Напротив того, все то, на что несвободно подвизаемся, все то, что не для
своей совершаем пользы, делаем оплошно, лениво, косо и криво. Таковых
находим мы земледелателей в государстве нашем. Нива у них чуждая, плод оныя
им не принадлежит. И для того обрабатывают ее лениво; и не радеют о том, не
запустеет ли среди делания: Сравни сию ниву с данною надменным владельцем на
тощее прокормление делателю. Не жалеет сей о трудах своих, ее ради
предпринимаемых. Ничто не отвлекает его от делания. Жестокость времени он
одолевает бодрственно; часы, на упокоение определенные, проводит в трудах;
во дни, на веселие определенные, оного чуждается. Зане рачит о себе,
работает для себя, делает про себя. И так нива его даст ему плод сугубый; и
так все плоды трудов земледелателей мертвеют или паче не возрождаются, они
же родились бы и были живы на насыщение граждан, если бы делание нив было
рачительно, если бы было свободно.
Но если принужденная работа дает меньше плода, то не достигающие своея
цели земные произведения толико же препятствуют размножению народа. Где есть
нечего, там хотя бы и было кому есть, не будет; умрут от истощения. Тако
нива рабства, неполный давая плод, мертвит граждан, им же определены были
природою избытки ее. Но сим ли одним препятствуется в рабстве многоплодие? К
недостатку прокормления и одежд присовокупили работу до изнеможения. Умножь
оскорбления надменности и уязвления силы, даже в любезнейших человека
чувствованиях; тогда со ужасом узришь возникшее губительство неволи, которое
тем только различествует от побед и завоеваний, что не дает тому родиться,
что победа посекает. Но от нее вреда больше. Легко всяк усмотрит, что одна
опустошает случайно, мгновенно; другая губит долговременно и всегда; одна,
когда прейдет полет ее, скончаевает свое свирепство; другая там только
начнется, где сия кончится, и примениться не может, разве опасным всегда
потрясением всея внутренности.
Но нет ничего вреднее, как всегдашнее на предметы рабства воззрение. С
одной стороны родится надменность, а с другой робость. Тут никакой не можно
быть связи, разве насилие. И сие, собирался в малую среду, властнодержавное
свое действие простирает всюду тяжко. Но поборники неволи, власть и острие в
руках имеющих, сами ключимые во узах, наияростнейшие оныя бывают
проповедники. Кажется, что дух свободы толико в рабах иссякает, что не токмо
не желают скончать своего страдания, но тягостно им зрети, что другие
свободствуют. Оковы свои возлюбляют, если возможно человеку любити свою
пагубу. Мне мнится в них зрети змию, совершившую падение первого человека. -
Примеры властвования суть заразительны. Мы сами, признаться должно, мы,
ополченные палицею мужества и природы на сокрушение стоглавного чудовища,
иссосающего пищу общественную, уготованную на прокормление граждан, мы
поползнулися, может быть, на действия самовластия, и хотя намерения наши
были всегда благи и. к блаженству целого стремились, но поступок наш
державный полезностию своею оправдаться не может. И так ныне молим вас
отпущения нашего неумышленного дерзновения.
Не ведаете ли, любезные наши сограждане, коликая нам предстоит гибель,
в коликой мы вращаемся опасности. Загрубелые все чувства рабов, и благим
свободы мановением в движение не приходящие, тем укрепят и усовершенствуют
внутреннее чувствование. Поток, загражденный в стремлении своем, тем сильнее
становится, чем тверже находит противустояние. Прорвав оплот единожды, ничто
уже в разлитии его противиться ему не возможет. Таковы суть братия наша, во
узах нами содержимые. Ждут случая и часа. Колокол ударяет. И се пагуба
зверства разливается быстротечно. Мы узрим окрест нас меч и отраву. Смерть и
пожигание нам будет посул за нашу суровость и бесчеловечие. И чем
медлительнее и упорнее мы были в разрешении их уз, тем стремительнее они
будут во мщении своем. Приведите себе на память прежние повествования. Даже
обольщение колико яростных сотворило рабов на погубление господ своих!
Прельщенные грубым самозванцем, текут ему вослед и ничего толико не желают,
как освободиться от ига своих властителей; в невежестве своем другого
средства к тому не умыслили, как их умерщвление. Не щадили они ни пола, ни
возраста. Они искали паче веселие мщения, нежели пользу сотрясения уз
{Отстаивая право народа на восстание, Радищев не считал движение пугачевцев
под царистскими лозунгами надежным путем к свержению
абсолютистско-помещичьего гнета.}.
Вот что нам предстоит, вот чего нам ожидать должно. Гибель возносится
горе постепенно, и опасность уже вращается над главами нашими. Уже время,
вознесши косу, ждет часа удобности, и первый льстец или любитель
человечества, возникши на пробуждение несчастных, ускорит его мах.
Блюдитеся.
Но если ужас гибели и опасность потрясения стяжаний подвигнуть может
слабого из вас, неужели не будем мы толико мужественны в побеждении наших
предрассуждений, - в попрании нашего корыстолюбия и не освободим братию нашу
из оков рабства и не восстановим природное всех равенство? Ведая сердец
ваших расположение, приятнее им убедиться доводами, в человеческом сердце
почерпнутыми, нежели в исчислениях корыстолюбивого благоразумия, а менее еще
в опасности. Идите, возлюбленные мои, идите в жилища братии вашей,
возвестите о премене их жребия. Вещайте с ощущением сердечным: подвигнутые
на жалость вашею участию, соболезнуя о подобных нам, дознав ваше равенство с
нами и убежденные общею пользою, пришли мы, да лобзаем братию нашу. Оставили
мы гордое различие, нас толико времени от вас отделявшее, забыли мы
существовавшее между нами неравенство, восторжествуем ныне о победе нашей, и
сей день, в он же сокрушаются оковы сограждан нам любезных, да будет
знаменитейший в летописях наших. Забудьте наше прежнее злодейство на вас, и
да возлюбим друг друга искренне.
Се будет глагол ваш; се слышится он уже во внутренности сердец ваших.
Не медлите, возлюбленные мои. Время летит; дни наши преходят в недействии.
Да не скончаем жизни нашей, возымев только мысль благую и не возмогши ее
исполнить. Да не воспользуется тем потомство наше, да не пожнет венца нашего
и с презрением о нас да не скажет: они были.
...Вот что я прочел в замаранной грязню бумаге, которую поднял я перед
почтовою избою, вылезая из кибитки моей.
Вошед в избу, я спрашивал, кто были проезжие незадолго передо мною.
- Последний из проезжающих, - говорил мне почталион, - был человек лет
пятидесяти; едет по подорожной в Петербург. Он у нас забыл связку бумаг,
которую я теперь за ним вслед посылаю.
Я попросил почталиона, чтобы он дал мне сии бумаги посмотреть, и,
развернув их, узнал, что найденная мною к ним же принадлежала. Уговорил я
его, чтобы он бумаги сии отдал мне, дав ему за то награждение. Рассматривая
их, узнал, что они принадлежали искреннему моему другу, а потому не почел я
их приобретение кражею. Он их от меня доселе не требовал, а оставил мне на
волю, что я из них сделать захочу.
Между тем как лошадей моих перепрягали, я любопытствовал, рассматривая
доставшиеся мне бумаги. Множество нашел я подобных той, которую читал. Везде
я обретал расположения человеколюбивого сердца, везде видел гражданина
будущих времен. Более всего видно было, что друг мой поражен был
несоразмерностию гражданских чиносостояний. Целая связка бумаг и начертаний
законоположений относилася к уничтожению рабства в России. Но друг мой,
ведая, что высшая власть недостаточна в силах своих на претворение мнений
мгновенно, начертал путь по временным законоположениям к постепенному
освобождению земледельцев в России. Я здесь покажу шествие его мыслей.
Первое положение относится к разделению сельского рабства и рабства
домашнего. Сие последнее уничтожается прежде всего, и запрещается поселян и
всех, по деревням в ревизии написанных, брать в домы. Буде помещик возьмет
земледельца в дом свой для услуг или работы, то земледелец становится
свободен. Дозволить крестьянам вступать в супружество, не требуя на то
согласия своего господина. Запретить брать выводные деньги {Выводные деньги
- плата жениха за невесту, если она крепостная другого помещика.}. Второе
положение относится к собственности и защите земледельцев. Удел в земле, ими
обработываемый, должны они иметь собственностию; ибо платят сами подушную
подать. Приобретенное крестьянином имение ему принадлежать долженствует;
никто его оного да не лишит, самопроизвольно. Восстановление земледельца во
звание гражданина. Надлежит ему судиму быть ему равными, то есть в расправах
{Расправа - суд для государственных крестьян и однодворцев.}, в кои выбирать
и из помещичьих крестьян. Дозволить крестьянину приобретать недвижимое
имение, то есть покупать землю. Дозволить невозбранное приобретение
вольности, платя господину за отпускную известную сумму. Запретить
произвольное наказание без суда. - Исчезли варварское обыкновение, разрушься
власть тигров! - вещает нам законодатель... За сим следует совершенное
уничтожение рабства.
Между многими постановлениями, относящимися к восстановлению по
возможности равенства во гражданах, нашел я табель о рангах. Сколь она была
некстати нынешним временам и оным несоразмерна, всяк сам может вообразить.
Но теперь дуга коренной лошади звенит уже в колокольчик и зовет меня к
отъезду; и для того я за благо положил лучше рассуждать о том, что выгоднее
для едущего на почте, чтобы лошади шли рысью или иноходью, или что выгоднее
для почтовой клячи, быть иноходцем или скакуном? - нежели заниматься тем,
что не существует.

ВЫШНИЙ ВОЛОЧОК

Никогда не проезжал я сего нового города, чтобы не посмотреть здешних
шлюзов. Первый, которому на мысль пришло уподобиться природе в ее
благодеяниях и сделать реку рукодельною, дабы все концы единый области в
вящее привести сообщение, достоин памятника для дальнейшего потомства. Когда
нынешние державы от естественных и нравственных причин распадутся,
позлащенные нивы их порастут тернием и в развалинах великолепных чертогов
гордых их правителей скрываться будут ужи, змеи и жабы, - любопытный
путешественник обрящет глаголющие остатки величия их в торговле. Римляне
строили большие дороги, водоводы, коих прочности и ныне по справедливости
удивляются; но о водяных сообщениях, каковые есть в Европе, они не имели
понятия. Дороги, каковые у римлян бывали, наши не будут никогда;
препятствует тому наша долгая зима и сильные морозы, а каналы и без обделки
не скоро заровняются.
Немало увеселительным было для меня зрелище вышневолоцкий канал,
наполненный барками, хлебом и другим товаром нагруженными и
приуготовляющимися к прохождению сквозь шлюз для дальнейшего плавания до
Петербурга. Тут видно было истинное земли изобилие и избытки земледелателя;
тут явен был во всем своем блеске мощный побудитель человеческих деяний -
корыстолюбие. Но если при первом взгляде разум мой усладился видом
благосостояния, при раздроблении мыслей скоро увяло мое радование. Ибо
воспомянул, что в России многие земледелатели не для себя работают; и так
изобилие земли во многих краях России доказывает отягченный жребий ее
жителей. Удовольствие мое пременилося в равное негодование с тем, какое
ощущаю, ходя в летнее время по таможенной пристани, взирая на корабли,
привозящие к нам избытки Америки и драгие ее произращения, как-то сахар,
кофе, краски и другие, не осушившиеся еще от пота, слез и крови, их омывших
при их возделании.
- Вообрази себе, - говорил мне некогда мой друг, - что кофе, налитый в
твоей чашке, и сахар, распущенный в оном, лишали покоя тебе подобного
человека, что они были причиною превосходящих его силы трудов, причиною его
слез, стенаний, казни и поругания; дерзай, жестокосердый, усладить гортань
твою. - Вид прещения {Прещение - запрет.}, сопутствовавший сему изречению,
поколебнул меня до внутренности. Рука моя задрожала, и кофе пролился.
А вы, о жители Петербурга, питающиеся избытками изобильных краев
отечества вашего, при великолепных пиршествах, или на дружеском пиру, или
наедине, когда рука ваша вознесет первый кусок хлеба, определенный на ваше
насыщение, остановитеся и помыслите. Не то же ли я вам могу сказать о нем,
что друг мой говорил мне о произведениях Америки? Не потом ли, не слезами ли
и стенанием утучнялися нивы, на которых оный возрос? Блаженны, если кусок
хлеба, вами алкаемый, извлечен из класов, родившихся на ниве, казенною
называемой, или по крайней мере на ниве, оброк помещику своему платящей. Но
горе вам, если раствор его составлен из зерна, лежавшего в житнице
дворянской. На нем почили скорбь и отчаяние; на нем знаменовалося проклятие
всевышнего, егда во гневе своем рек: проклята земля в делах своих.
Блюдитеся, да не отравлены будете вожделенною вами пищею. Горькая слеза
нищего тяжко на ней возлегает. Отрините ее от уст ваших; поститеся, се
истинное и полезное может быть пощение.
Повествование о некотором помещике докажет, что человек корысти ради
своей забывает человечество в подобных ему и что за примером жестокосердия
не имеем нужды ходить в дальные страны, ни чудес искать за тридевять земель;
в нашем царстве они в очью совершаются.
Некто, не нашед в службе, как то по просторечию называют, счастия или
не желая оного в ней снискать, удалился из столицы, приобрел небольшую
деревню, например во сто или в двести душ, определил себя искать прибытка в
земледелии. Не сам он себя определял к сохе, но вознамерился
наидействительнейшим образом всевозможное сделать употребление естественных
сил своих крестьян, прилагая оные к обработыванию земли. Способом к сему
надежнейшим почел он уподобить крестьян своих орудиям, ни воли, ни
побуждения не имеющим; и уподобил их действительно в некотором отношении
нынешнего века воинам, управляемым грудою, устремляющимся на бою грудою, а в
единственности ничего не значащим. Для достижения своея цели он отнял у них
малый удел пашни и сенных покосов, которые им на необходимое пропитание дают
обыкновенно дворяне, яко в воздаяние за все принужденные работы, которые они
от крестьян требуют. Словом, сей дворянин некто всех крестьян, жен их и
детей заставил во все дни года работать на себя. А дабы они не умирали с
голоду, то выдавал он им определенное количество хлеба, под именем месячины
известное. Те, которые не имели семейств, месячины не получали, а по
обыкновению лакедемонян пировали вместе на господском дворе, употребляя, для
соблюдения желудка, в мясоед пустые шти, а в посты и постные дни хлеб с
квасом. Истинные розговины {Розговины (разговенье) - первое употребление
мясной и молочной пищи после поста.} бывали разве на святой неделе.
Таковым урядникам {Таковым урядникам - то есть жившим согласно такому
порядку.} производилася также приличная и соразмерная их состоянию одежда.
Обувь для зимы, то есть лапти, делали они сами; онучи получали от господина
своего; а летом ходили босы. Следственно, у таковых узников не было ни
коровы, ни лошади, ни овцы, ни барана. Дозволение держать их господин у них
не отымал, но способы к тому. Кто был позажиточнее, кто был умереннее в
пище, тот держал несколько птиц, которых господин иногда бирал себе, платя
за. них цену по своей воле.
При таковом заведении неудивительно, что земледелие в деревне г. некто
было в цветущем состоянии. Когда у всех худой был урожай, у него родился
хлеб сам-четверт; когда у других хороший был урожай, то у него приходил хлеб
сам-десят и более. В недолгом времени к двумстам душам он еще купил двести
жертв своему корыстолюбию; и, поступая с ними равно, как и с первыми, год от
году умножал свое имение, усугубляя число стенящих на его нивах. Теперь он
считает их уже тысячами и славится как знаменитый земледелец.
Варвар! Не достоин ты носить имя гражданина. Какая польза государству,
что несколько тысяч четвертей в год более родится хлеба, если те, кои его
производят, считаются наравне с волом, определенным тяжкую вздирати борозду?
Или блаженство граждан в том почитаем, чтоб полны были хлеба наши житницы, а
желудки пусты? чтобы один благословлял правительство, а не тысячи? Богатство
сего кровопийца ему не принадлежит. Оно нажито грабежом и заслуживает
строгого в законе наказания. И суть люди, которые, взирая на утучненные нивы
сего палача, ставят его в пример усовершенствования в земледелии. И вы
хотите называться мягкосердыми, и вы носите имена попечителей о благе общем.
Вместо вашего поощрения к таковому насилию, которое вы источником
государственного богатства почитаете, прострите на сего общественного злодея
ваше человеколюбивое мщение. Сокрушите орудия его земледелия; сожгите его
риги, овины, житницы и развейте пепл по нивам, на них же совершалося его
мучительство, ознаменуйте его яко общественного татя {Тать - преступник.},
дабы всяк, его видя, не только его гнушался, но убегал бы его приближения,
дабы не заразиться его примером.

ВЫДРОПУСК

Здесь я опять принялся за бумаги моего друга. В руки мне попалося
начертание положения о уничтожении придворных чинов.

ПРОЕКТ В БУДУЩЕМ

Вводя нарушенное в обществе естественное и гражданское равенство
постепенно паки, предки наши не последним способом почли к тому умаление
прав дворянства. Полезно государству в начале своем личными своими
заслугами, ослабело оно в подвигах своих наследственностию, и, сладкий при
насаждении, его корень произнес наконец плод горький. На месте мужества
водворилася надменность и самолюбие, на месте благородства души и щедроты
посеялися раболепие и самонедоверение, истинные скряги на великое.
Жительствуя среди столь тесных душ и подвигаемых на малости ласкательством
наследственных достоинств и заслуг, многие государи возмнили, что они боги и
вся, его же коснутся блаженно сотворят и пресветло. Тако и быть
долженствует: деяниях наших, но токмо на пользу общую. В таковой дремоте
величания власти возмечтали цари, что рабы их и прислужники, ежечасно
предстоя взорам их, заимствуют их светозарности; что блеск царский,
преломлялся, так сказать, в сих новых отсветках, многочисленнее является и с
сильнейшим отражением. На таковой блуждения мысли воздвигли цари придворных
истуканов, кои, истинные, феатральные божки, повинуются свистку или
трещотке. Пройдем степени придворных чинов и с улыбкою сожаления отвратим
взоры наши от кичащихся служением своим; но возрыдаем, видя их
предпочитаемых заслуге. Дворецкий мой, конюший и даже конюх и кучер, повар,
крайчий {Крайчий (кравчий) - лицо, прислуживавшее за столом.}, птицелов с
подчиненными ему охотниками, горничные мои прислужники, тот, кто меня бреет,
тот, кто чешет власы главы моея, тот, кто пыль и грязь отирает с обуви моей,
о многих других не упоминая, равняются или председают {Председать - сидеть
за столом государя ближе к нему, на более почетном месте.} служащим
отечеству силами своими душевными и телесными, не щадя ради отечества ни
здравия своего, ни крови, возлюбляя даже смерть ради славы государства.
Какая вам в том польза, что в доме моем господствуют чистота и опрятность?
Сытее ли вы накормитеся, буде кушанье мое лучше вашего приготовлено и в
сосудах моих лиется вино изо всех концов вселенныя? Укроетеся ли в шествии
вашем от неприязненности погоды, буде колесница моя позлащенна и кони мои
тучны? Лучший ли даст нива вам плод, луга ваши больше ли позеленеют, буде
топчутся на ловитве зверей в мое увеселение? Вы улыбнетеся с чувствованием
жалости. Но нередкий в справедливом негодовании своем скажет нам: тот, кто
рачит о устройстве твоих чертогов, тот, кто их нагревает, тот, кто огненную
пряность полуденных растений сочетает с хладною вязкостию северных туков
{Тук - жир, сало.} для услаждения расслабленного твоего желудка и
оцепенелого твоего вкуса; тот, кто воспеняет в сосуде твоем сладкий сок
африканского винограда; тот, кто умащает окружие твоей колесницы, кормит и
напояет коней твоих? тот, кто во имя твое кровавую битву ведет со зверями
дубравными и птицами небесными: все сии тунеядцы, все сии лелеятели, как и
многие другие, твоея надменности высятся надо мною; над источившим потоки
кровей на ратном поле, над потерявшим нужнейшие члены тела моего, защищая
грады твои и чертоги, в них же сокрытая твоя робость завесою величавости
мужеством казалася; над провождающим дни веселий, юности и утех во
сбережении малейшия полушки, да облегчится, елико то возможно, общее бремя
налогов; над нерачившим о имении своем, трудяся денноночно в снискании
средств к достижению блаженств общественных; над попирающим родство,
приязнь, союз сердца и крови, вещая правду на суде во имя твое, да возлюблен
будеши. Власы белеют в подвигах наших, силы истощеваются в подъемлемых нами
трудах, и при воскраии гроба едва возмогаем удостоиться твоего благоволения;
а сии упитанные тельцы сосцами нежности и пороков, сии незаконные сыны
отечества наследят в стяжании нашем.
Тако и более еще по справедливости возглаголют от вас многие. Что дадим
мы, владыки сил, в ответ? Прикроем бесчувствием уничижение наше, и видится
воспаленна ярость в очах наших на вещающих сице. Таковы бывают нередко
ответы наши вещаниям истины. И никто да не дивится сему, когда наилучший
между нами дерзает таковая; он живет с ласкателями, беседует с ласкателями,
спит в лести, хождает в лести. И лесть и ласкательство соделают его глуха,
слепа и неосязательна.
Но да не падет на нас таковая укоризна. С младенчества нашего
возненавидев ласкательство, мы соблюли сердце наше от ядовитой его сладости,
даже до сего дня; и ныне новый опыт в любви нашей к вам и преданности явен
да будет. Мы уничтожаем ныне сравнение царедворского служения с военным и
гражданским. Истребися на памяти обыкновение, во стыд наш толико лет
существовавшее. Истинные заслуги и достоинства, рачение о пользе общей да
получают награду в трудах своих и едины да отличаются.
Сложив с сердца нашего столь несносное бремя, долговременно нас
теснившее, мы явим вам наши побуждения на уничтожение толь оскорбительных
для заслуги и достоинства чинов. Вещают вам, и предки наши тех же были
мыслей, что царский престол, коего сила во мнении граждан коренится,
отличествовати долженствует внешним блеском, дабы мнение о его величестве
было всегда всецело и нерушимо. Оттуда пышная внешность властителей народов,
оттуда стадо рабов, их окружающих. Согласиться всяк должен, что тесные умы и
малые души внешность поражать может. Но чем народ просвещеннее, то есть чем
более особенников в просвещении, тем внешность менее действовать может. Нума
{Помпилий - легендарный римский царь.} мог грубых еще римлян уверить, что
нимфа Эгерия наставляла его в его законоположениях. Слабые перуанцы охотно
верили Манко Капаку {Манко Капак - легендарный основоположник перуанского
государства.}, что он сын солнца и что закон его с небеси истекает. Магомет
мог прельстить скитающихся аравитян своими бреднями. Все они употребляли
внешность, даже Моисей принял скрыжали заповедей на горе среди блеску молний
{Согласно библейской легенде, вождь евреев Моисей получил на горе Синай
каменные скрижали (доски) с заповедями (законами) от самого бога.}. Но ныне,
буде кто прельстити восхощет, не блистательная нужна ему внешность, но
внешность доводов, если так сказать можно, внешность убеждений. Кто бы
восхотел ныне послание свое утвердить свыше, тот употребит более наружность
полезности, и тою все тронутся. Мы же, устремляя все силы наши на пользу
всех и каждого, почто нам блеск внешности? Не полезностию ли наших
постановлений, ко благу государства текущею, облистает наше лицо? Всяк,
взирающий на нас, узрит наше благомыслие, узрит в подвиге нашем свою пользу
и того ради нам поклонится, не яко во ужасе шествующему, но седящему во
благости. Если бы древние персы управлялися всегда щедротою, не бы
возмечтали быти Ариману {Ариман - властитель тьмы и смерти в
древнеперсидской религии.} или ненавистному началу зла. Но если пышная
внешность нам бесполезна, колико вредны в государстве быть могут ее
сберегатели. Единственною должностию во служении своем имея угождение нам,
колико изыскательны будут они во всем том, что нам нравиться может. Желание
наше будет предупреждено; но не токмо желанию не допустят возродиться в нас,
но даже и мысли, зане готово уже ей удовлетворение. Воззрите со ужасом на
действие таковых угождений. Наитвердейшая душа во правилах своих позыбнется,
приклонит ухо ласкательному сладкопению, уснет. И се сладостные чары обыдут
разум и сердце. Горесть и обида чуждые едва покажутся нам преходящими
недугами; скорбети о них почтем или неприличным, или же противным и
воспретим даже жаловатися о них. Язвительнейшие скорби и раны и самая смерть
покажутся нам необходимыми действиями течения вещей и, являлся нам позади
непрозрачный завесы, едва возмогут ли в нас произвести то мгновенное
движение, какое производят в нас феатральные представления. Зане стрела
болезни и жало зла не в нас дрожит вонзенное.
Се слабая картина всех пагубных следствий пышного царей действия. Не
блаженны ли мы, если возмогли укрыться от возмущения благонамерений наших?
Не блаженны ли, если и заразе примера положили преграду? Надежны в
благосердии нашем, надежны не в разврате со вне, надежны во умеренности
наших желаний, возблагоденствуем снопа и будем примером позднейшему
потомству, како власть со свободою сочетать должно на взаимную пользу.

ТОРЖОК

Здесь, на почтовом дворе, встречен я был человеком, отправляющимся в
Петербург на скитание прошения. Сие состояло в снискании дозволения завести
в сем городе свободное книгопечатание. Я ему говорил, что на сие дозволения
не нужно; ибо свобода на то дана всем {Указом 1783 г. типографии
приравнивались к фабрикам, что позволило частным лицам завести
книгопечатни.}. Но он хотел свободы в ценсуре; и вот его о том размышления.
- Типографии у нас всем иметь дозволено, и время то прошло, в которое
боялися поступаться оным дозволением частным людям; и для того, что в
вольных типографиях ложные могут печатаны быть пропуски, удерживались от
общего добра и полезного установления. Теперь свободно иметь всякому орудия
печатания, но то, что печатать можно, состоит под опекою. Ценсура сделана
нянькою рассудка, остроумия, воображения, всего великого и изящного.
Но где есть няньки, то следует, что есть ребята, ходят на помочах, от
чего нередко бывают кривые ноги; где есть опекуны, следует, что есть
малолетные, незрелые разумы, которые собою править не могут. Если же всегда
пребудут няньки и опекуны, то ребенок долго ходить будет на помочах и
совершенный на возрасте будет каляка. Недоросль будет всегда Митрофанушка,
без дядьки не ступит, без опекуна не может править своим наследием. Таковы
бывают везде следствия обыкновенной ценсуры, и чем она строже, тем следствия
ее пагубнее. Послушаем Гердера.
"Наилучший способ поощрять доброе есть непрепятствие, дозволение,
свобода в помышлениях. Розыск вреден в царстве науки: он сгущает воздух и
запирает дыхание. Книга, проходящая десять ценсур прежде, нежели достигнет
света, не есть книга, но поделка святой инквизиции; часто изуродованный,
сеченный батожьем, с кляпом во рту узник, а раб всегда... В областях истины,
в царстве мысли и духа не может никакая земная власть давать решений и не
должна; не может того правительство, менее еще его ценсор, в клобуке ли он
или с темляком. В царстве истины он не судия, но ответчик, как и сочинитель.
Исправление может только совершиться просвещением; без главы и мозга не
шевельнется ни рука, ни нога... Чем государство основательнее в своих
правилах, чем стройнее, светлее и тверже оно само в себе, тем менее может
оно позыбнуться и стрястися от дуновения каждого мнения, от каждой насмешки
разъяренного писателя; тем более благоволит оно в свободе мыслей и в свободе
писаний, а от нее под конец прибыль, конечно, будет истине. Губители бывают
подозрительны; тайные злодеи робки. Явный муж, творяй правду и твердый в
правилах своих, допустит о себе глагол всякий. Хождает он во дни и на пользу
себе строит клевету своих злодеев. Откупы в помышлениях вредны... Правитель
государства да будет беспристрастен во мнениях, дабы мог объяти мнения всех
и оные в государстве своем дозволять, просвещать и наклонять к общему добру:
оттого-то истинно великие государи столь редки" {Из диссертации немецкого
философа и поэта Иоганна Готфрида Гердера "О влиянии правительства на науки
и наук на правительство" (1778) Радищев цитирует только то, что служило
защите свободы слова.}.
Правительство, дознав полезность книгопечатания, оное дозволило всем;
но, паче еще дознав, что запрещение в мыслях утщетит благое намерение
вольности книгопечатания, поручило ценсуру, или присмотр за изданиями,
управе благочиния. Долг же ее в отношении сего может быть только тот, чтобы
воспрещать продажу язвительных сочинений. Но и сия ценсура есть лишняя. Один
несмысленный урядник благочиния может величайший в просвещении сделать вред
и на многие лета остановку в шествии разума; запретит полезное изобретение,
новую мысль и всех лишит великого. Пример в малости. В управу благочиния
принесен для утверждения перевод романа. Переводчик, следуя автору, говоря о
любви, назвал ее: лукавым богом. Мундирный ценсор, исполненный духа
благоговения, сие выражение почернил, говоря: "неприлично божество называть
лукавым". Кто чего не разумеет, тот в то да не мешается. Если хочешь
благорастворенного воздуха, удали от себя коптильню; если хочешь света,
удали затмевание; если хочешь, чтобы дитя не было застенчиво, то выгони лозу
из училища. В доме, где плети и батожье в моде, там служители пьяницы, воры
и того еще хуже {Такого же роду ценсор не дозволял, сказывают, печатать те
сочинения, где упоминалося о боге, говоря: я с ним дела никакого не имею.
Если в каком-либо сочинении порочили народные нравы того или другого
государства, он недозволенным сие почитал, говоря: Россия имеет тракт дружбы
с ним. Если упоминалося где о князе или графе, того не дозволял он печатать,
говоря: сие есть личность, ибо у нас есть князья и графы между знатными
особами. (Прим. автора.)}.
Пускай печатают все, кому что на ум ни взойдет. Кто себя в печати
найдет обиженным, тому да дастся суд по форме. Я говорю не смехом. Слова не
всегда суть деяния, размышления же не преступления. Се правила Наказа о
новом уложении {Радищев ссылается на "Наказ" (1767) Екатерины, давно
запрещенный самой императрицей, притом обращает свое толкование на пользу
свободе слова.}. Но брань на словах и в печати всегда брань. В законе никого
бранить не велено, и всякому свобода есть жаловаться. Но если кто про кого
скажет правду, бранью ли то почитать, того в законе нет. Какой вред может
быть, если книги в печати будут без клейма полицейского? {Разрешение на
печатание книг давала полиция (управа благочиния).} Не токмо не может быть
вреда, но польза; польза от первого до последнего, от малого до великого, от
царя до последнейшего гражданина.
Обыкновенные правила ценсуры суть: почеркивать, марать, не дозволять,
драть, жечь все то, что противно естественной религии и откровению, все то,
что противно правлению, всякая личность, противное благонравию, устройству и
тишине общей. Рассмотрим сие подробно. Если безумец в мечтании своем не
токмо в сердце, но громким гласом речет: "несть бога", в устах всех безумных
раздается громкое и поспешное эхо: "несть бога, несть бога". Но что ж из
того? Эхо - звук; ударит в воздух, позыбнет его и исчезнет. На разуме редко
оставит черту, и то слабую; на сердце же никогда. Бог всегда пребудет бог,
ощущаем и неверующим в него. Но если думаешь, что хулением всевышний
оскорбится, - урядник ли благочиния может быть за него истец? Всесильный
звонящему в трещотку или биющему в набат доверия не даст. Возгнушается
метатель грома и молнии, ему же все стихии повинуются, возгнушается
колеблющий сердца из-за пределов вселенныя дать мстити за себя и самому
царю, мечтающему быти его на земли преемником. Кто ж может быть судиею в
обиде отца предвечного? - Тот его обижает, кто мнит, возможет судити о его
обиде. Тот даст ответ пред ним.
Отступники откровенной религии более доселе в Россия делали вреда,
нежели непризнаватели бытия божия, афеисты. Таковых у нас мало; ибо мало у
нас еще думают о метафизике. Афеист заблуждает в метафизике, а раскольник в
трех пальцах. Раскольниками называем мы всех россиян, отступающих в чем-либо
от общего учения греческия церкви. Их в России много, и для того служение им
дозволяется. Но для чего не дозволять всякому заблуждению быть явному? Явнее
оно будет, скорее сокрушится. Гонения делали мучеников; жестокость была
подпорою самого христианского закона. Действия расколов суть иногда вредны.
Воспрети их. Проповедуются они примером. Уничтожь пример. От печатной книги
раскольник не бросится в огонь, но от ухищренного примера. Запрещать
дурачество есть то же, что его поощрять. Дай ему волю; всяк увидит, что
глупо и что умно. Что запрещено, того и хочется. Мы все Евины дети.
Но, запрещая вольное книгопечатание, робкие правительства не
богохуления боятся, но боятся сами иметь порицателей. Кто в часы безумия не
щадит бога, тот в часы памяти и рассудка не пощадит незаконной власти. Не
бояйся громов всесильного, смеется виселице. Для того-то вольность мыслей
правительствам страшна. До внутренности потрясенный вольнодумец прострет
дерзкую, но мощную и незыбкую руку к истукану власти, сорвет ее личину и
покров и обнажит ее состав. Всяк узрит бренные его ноги, всяк возвратит к
себе данную ему подпору, сила возвратится к источнику, истукан падет. Но
если власть не на тумане мнений восседает, если престол ее на искренности и
истинной любви общего блага возник, - не утвердится ли паче, когда основание
его будет явно; не возлюбится ли любящий искренно? Взаимность есть
чувствование природы, и стремление сие почило в естестве. Прочному и
твердому зданию довольно его собственного основания; в опорах и контрфорсах
ему нужды нет. Если позыбнется оно от ветхости, тогда только побочные тверди
ему нужны. Правительство да будет истинно, вожди его нелицемерны; тогда все
плевелы, тогда все изблевания смрадность свою возвратят на извергателя их; а
истина пребудет всегда чиста и беловидна. Кто возмущает словом (да назовем
так в угодность власти все твердые размышления, на истине основанные, власти
противные), есть такой же безумец, как и хулу глаголяй на бога. Буде власть
шествует стезею, ей назначенной, то не возмутится от пустого звука клеветы,
яко же господь сил не тревожится хулением. Но горе ей, если в жадности своей
ломит правду. Тогда и едина мысль твердости ее тревожит, глагол истины ее
сокрушит, деяние мужества ее развеет.
Личность, но язвительная личность, есть обида. Личность в истине столь
же дозволительна, как и самая истина. Если ослепленный судия судит в
неправду и защитник невинности издаст в свет его коварный приговор, если он
покажет его ухищрение и неправду, то будет сие личность, но дозволенная;
если он, его назовет судиею наемным, ложным, глупым - есть личность, но
дозволить можно. Если же называть его станет именованиями смрадными и
бранными словами поносить, как то на рынках употребительно, то сие есть
личность, но язвительная и недозволенная. Но не правительства дело
вступаться за судию, хотя бы он поносился и в правом деле. Не судия да будет
в том истец, но оскорбленное лицо. Судия же пред светом и пред поставившим
его судиею да оправдится едиными делами {Г. Дикинсон {Джон Дикинсон
(1732-1808) боролся против зависимости английских колоний в Америке от
метрополии.}, имевший участие в бывшей в Америке перемене и тем
прославившийся, будучи после в Пенсильвании президентом, не возгнушался
сражаться с наступавшими на него. Изданы были против него наижесточайшие
листы. Первейший градоначальник области нисшед в ристалище {Ристалище - поле
для состязаний. Нисшел в ристалище - то есть снизошел до борьбы.}, издал в
печать свое защищение, оправдался, опроверг доводы своих противников и их
устыдил... Се пример для исследования, как мстить должно, когда кто кого
обвиняет пред светом печатным сочинением. Если кто свирепствует против
печатныя строки, тот заставляет мыслить, что печатанное истинно, а мстящий
таков, как о нем напечатано. (Прим. автора.)}. Тако долженствует судить о
личности. Она наказания достойна, но в печатании более пользы устроит, а
вреда мало. Когда все будет в порядке, когда решения всегда будут в законе,
когда закон основан будет на истине и заклеплется удручение. тогда разве,
тогда личность может сделать разврат. Скажем нечто о благонравии и сколько
слова ему вредят.
Сочинения любострастные, наполненные похотливыми начертаниями, дышащие
развратом, коего все листы и строки стрекательною наготою зияют, вредные для
юношей и незрелых чувств. Распламеняя воспаленное воображение, тревожа
спящие чувства и возбуждая покоящееся сердце, безвременную наводят
возмужалость, обманывая юные чувства в твердости их и заготовляя им
дряхлость. Таковые сочинения могут быть вредны; но не они разврату корень.
Если, читая их, юноши пристрастятся к крайнему услаждению любовной страсти,
то не могли бы того произвести в действие, не бы были торгующие своею
красотою. В России таковых сочинений в печати еще нет, а на каждой улице в
обеих столицах видим раскрашенных любовниц. Действие более развратит, нежели
слово, и пример паче всего. Скитающиеся любовницы, отдающие сердца свои с
публичного торга наддателю, тысячу юношей заразят язвою и все будущее
потомство тысячи сея? но книга не давала еще болезни. И так ценсура да
останется на торговых девок, до произведений же развратного хотя разума ей
дела нет.
Заключу сим: ценсура печатаемого принадлежит обществу, оно дает
сочинителю венец или употребит листы на обвертки. Равно как ободрение
феатральному сочинителю дает публика, а не директор феатра, так и
выпускаемому в мир сочинению ценсор ни славы не даст, ни бесславия. Завеса
поднялась, взоры всех устремились к действованию; нравится - плещут; не
нравится - стучат и свищут. Оставь глупое на волю суждения общего; оно
тысячу найдет ценсоров. Наистрожайшая полиция не возможет так запретить
дряни мыслей, как негодующая на нее публика. Один раз им воньмут, потом
умрут они и не воскреснут вовеки. Но если, мы признали бесполезность ценсуры
или паче ее вред в царстве науки, то познаем обширную и беспредельную пользу
вольности печатания.
Доказательства сему, кажется, не нужны. Если свободно всякому мыслить и
мысли свои объявлять всем беспрекословно, то естественно, что все, что будет
придумано, изобретено, то будет известно; великое будет велико, истина не
затмится. Не дерзнут правители народов удалиться от стези правды и убоятся,
ибо пути их, злость и ухищрение обнажатся. Вострепещет судия, подписывая
неправедный приговор, и его раздерет. Устыдится власть имеющийся употреблять
ее на удовлетворение только своих прихотей. Тайный грабеж назовется
грабежом, прикрытое убийство - убийством. Убоятся все злые строгого взора
истины. Спокойствие будет действительное, ибо заквасу в нем не будет. Ныне
поверхность только гладка, но ил, на дне лежащий, мутится и тмит
прозрачность вод.
Прощаяся со мною, порицатель ценсуры дал мне небольшую тетрадку. Если,
читатель, ты нескучлив, то читай, что перед тобою лежит. Если же бы
случилось, что ты сам принадлежишь к ценсурному комитету, то загни лист и
скачи мимо.

КРАТКОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ О ПРОИСХОЖДЕНИИ ЦЕНСУРЫ

Если мы скажем и утвердим ясными доводами, что ценсура с инквизициею
принадлежат к одному корню; что учредители инквизиции изобрели ценсуру, то
есть рассмотрение приказное книг до издания их в свет, то мы хотя ничего не
скажем нового, но из мрака протекших времен извлечем, вдобавок многим
другим, ясное доказательство, что священнослужители были всегда изобретатели
оков, которыми отягчался в разные времена разум человеческий, что они
подстригали ему крылие, да не обратит полет свой к величию и свободе.
Проходя протекшие времена и столетия, мы везде обретаем терзающие черты
власти, везде зрим силу, возникающую на истину, иногда суеверие,
ополчающееся на суеверие. Народ афинский, священнослужителями возбужденный,
писания Протагоровы {Протагор (480-411 до н. э.) - афинский философ-софист,
изгнанный за атеизм.} запретил, велел все списки оных собрать и сжечь. Не он
ли в безумии своем предал смерти, на неизгладимое вовеки себе поношение,
вочеловеченную истину - Сократа? В Риме находим мы больше примеров такого
свирепствования. Тит Ливий повествует, что найденные во гробе Нумы писания
были сожжены повелением сената. В разные времена случалося, что книги
гадательные велено было относить к претору {Претор - один из высших судей в
древнем Риме.}. Светоний повествует, что Кесарь Август {Светоний Транквилл
Гай (70-160) - биограф римских императоров. Кесарь (Цезарь) Август (63 до н.
э. - 14 н. э.) - римский император.} таковых книг велел сжечь до двух тысяч.
Еще пример несообразности человеческого разума! Неужели, запрещая суеверные
писания, властители сии думали, что суеверие истребится? Каждому в
особенности своей воспрещали прибегнуть к гаданию, совершаемому нередко на
обуздание токмо мгновенное грызущей скорби, оставляли явные и
государственные гадания авгуров и аруспициев. Но если бы во дни просвещения
возмнили книги, учащие, гаданию или суеверие проповедующие, запрещать или
жечь, не смешно ли бы было, чтобы истина приняла жезл гонения на суеверие?
чтоб истина искала на поражение заблуждения опоры власти и меча, когда вид
ее один есть наижесточайший бич на заблуждение?
Но Кесарь Август не на гадания одни простер свои гонения, он велел
сжечь книги Тита Лабиения {Тит Лабиений (ум. в 123 г.) - римский историк и
оратор, защитник республики.}. "Злодеи его, - говорит Сенека {Сенека Луций
Анней (6 до н. э.-65 н. э.) - римский философ, драматург.} ритор, - изобрели
для него сие нового рода наказание. Неслыханное дело и необычайное - казнь
извлекать из учения. Но по счастию государства сие разумное свирепствование
изобретено после Цицерона. Что быть бы могло, если бы троеначальвики
{Троеначальники - члены триумвирата, наделенные неограниченной властью.} за
благо положили осудить разум Цицерона?" Но мучитель скоро отметил за
Лабиения тому, кто исходатайствовал сожжение его сочинений. При жизни своей
видел он, что и его сочинения преданы были огню {Сочинения Ария Монтаны
{Арий Монтана (XVI в.) - испанский богослов и востоковед.}, издавшего в
Нидерландах первый реестр запрещенным книгам, вмещены были в тот же реестр.
(Прим. автора.)}. "Не злому какому примеру тут следовано, - говорит Сенека,
- его собственному" {Кассий Север, друг Лабиения, видя его писания в огне,
сказал: "Теперь меня сжечь, надлежит: ибо я их наизусть знаю". Сие подало
случай при Августе к законоположению о поносительных сочинениях, которые по
природному человечеству обезьянству принято в Англии и в других
государствах. (Прим, автора.)}. Даждь небо, чтобы зло всегда обращалося на
изобретателя его и чтобы воздвигший гонение на мысль зрел всегда свои
осмеянными, в поругании и на истребление осужденными! Если мщение когда-либо
извинительно быть может, то разве сие.
Во времена народного правления в Риме гонения такового рода обращалися
только на суеверие, но при императорах простерлось оно на все твердые мысли.
Кремуций Корд в истории своей назвал Кассия, дерзнувшего осмеять
мучительство Августово на Лабиеневы сочинения, последним римлянином
{Кремуций Корд - римский историк, жил при императоре Тиберии (43 до н. э.-37
н. э.). Радищев ошибается: Кремуций Корд назвал последним римлянином не
писателя Кассия Севера (ум. в 32 г.), а Гая Кассия Лонгина (I в. до н. э.),
одного из организаторов убийства Цезаря.}. Римский сенат, ползая пред
Тиверием, велел во угождение ему Кремуциеву книгу сжечь. Но многие с оной
осталися списки. "Тем паче, - говорит Тацит, - смеяться можно над попечением
тех, кои мечтают, что всемогуществом своим могут истребить воспоминовение
следующего поколения. Хоть власть бешенствует на казнь рассудка, но
свирепствованием своим себе устроила стыд и посрамление, им славу".
Не избавилися сожжения книги иудейские при Антиохе Епифане, царе
Сирском. Равной с ними подвержены были участи сочинения христиан. Император
Диоклитиан книги священного писания велел предать сожжению. Но христианский
закон, одержав победу над мучительством, покорил самих мучителей, и ныне
остается во свидетельство неложное, что гонение на мысли и мнения не токмо
не в силах оные истребить, но укоренят их и распространят. Арнобий {Арнобий
- христианский писатель (конец III-нач. IV в.).} справедливо восстает
противу такого гонения и мучительства. "Иные вещают, - говорит он, - полезно
для государства, чтобы сенат истребить велел писания, в доказательство
христианского исповедания служащие, которые важность опровергают древний
религии. Но запрещать писания и обнародованное хотеть истребить не есть
защищать богов, но бояться истины свидетельствования". Но по распространении
христианского исповедания священнослужители оного толико же стали злобны
против писаний, которые были им противны и не в пользу. Недавно порицали
строгость сию в язычниках, недавно почитали ее знаком недоверения к тому,
что защищали, но скоро сами ополчилися всемогуществом. Греческие императоры,
занимался более церковными прениями, нежели делами государственными, а
потому управляемые священниками, воздвигли гонение на всех тех, кто деяния и
учения Иисусовы понимал с ними различно. Таковое гонение распростерлося и на
произведение рассудка и разума. Уже мучитель Константин, Великим названный,
следуя решению Никейского собора, предавшему Ариево учение проклятию,
запретил его книги, осудил их на сожжение, а того, кто оные книги иметь
будет, - на смерть. Император Феодосии II проклятые книги Нестория велел все
собрать и предать огню. На Халкидонском соборе то же положено о писаниях
Евтихия {Константин (274-337) - римский император. Феодосий II (401-450) -
византийский император. Речь идет о борьбе римских и византийских
императоров IV-V вв. с различными ересями.}. В Пандектах Юстиниановых
сохранены некоторые таковые решения {Пандекты Юстиниановы - книги извлечений
из трудов крупнейших римских юристов, составленные при византийской
императоре Юстиниане (527-565).}. Несмысленные! не ведали, что, истребляя
превратное или глупое истолкование христианского учения и запрещая разуму
трудитися в исследовании каких-либо мнений, они остановляли его шествие; у
истины отнимали сильную опору: различие мнений, прения и невозбранное мыслей
своих изречение. Кто может за то поручиться, что Несторий, Арий, Евтихий и
другие еретики быть бы могли предшественниками Лутера и, если бы вселенские
соборы не были созваны, чтобы Декарт {Декарт Рене (1596-1650) - великий
французский философ и математик.} родиться мог десять столетий прежде? Какой
шаг вспять сделан ко тьме и невежеству!
По разрушении Римския империи монахи в Европе были хранители учености и
науки. Но никто у них не оспоривал свободы писать, что они желали. В 768
году Амвросий Оперт, монах бенедиктинский, посылая толкование свое на
Апокалипсис {Апокалипсис - раннехристианская книга религиозных
предсказаний.} к папе Стефану III и прося дозволения о продолжении своего
труда и о издании его в свет, говорит, что он первый из писателей просит
такового дозволения. "Но да не исчезнет, - продолжает он, - свобода в
писании для того, что уничижение поклонилося непринужденно". Собор Санский в
1140 году осудил мнения Абелардовы {Абелард (Абеляр Пьер) (1079-1142) -
французский философ, профессор богословия.}, а папа сочинения его велел
сжечь.
Но ни в Греции, ни в Риме, нигде примера не находим, чтобы избран был
судия мысли, чтобы кто дерзнул сказать: у меня просите дозволения, если уста
ваши отверзать хотите на велеречие; у нас клеймится разум, науки и
просвещение, и все, что без нашего клейма явится в свет, объявляем заранее
глупым, мерзким, негодным. Таковое постыдное изобретение предоставлено было
христианскому священству, и ценсура была современна инквизиции.
Нередко, проходя историю, находим разум суеверию, изобретения
наиполезнейшие современниками грубейшему невежеству. В то время как
боязливое недоверие к вещи утверждаемой побудило монахов учредить ценсуру и
мысль истреблять в ее рождении, в то самое время дерзал Колумб в
неизвестность морей на искание Америки; Кеплер предузнавал бытие
притяжательной в природе силы, Ньютоном доказанной; в то же время родился
начертавший в пространстве путь небесным телесам Коперник. Но к вящему
сожалению о жребии человеческого умствования скажем, что мысль великая
рождала иногда невежество. Книгопечатание родило ценсуру; разум философский
в XVIII столетии произвел иллуминатов {Иллуминаты (иллюминаты) - одно из
тайных обществ XVIII в. Во Франции среди иллюминатов было немало будущих
деятелей революции 1789 г. Радищев не имел точного представления об
иллюминатах.}.
В 1479 году находим древнейшее доселе известное дозволение на печатание
книги. На конце книги под заглавием: "Знай сам себя", печатанной в 1480
году, присоединено следующее: "Мы, Морфей Жирардо {Морфей Жирардо (Матвей
Герардо) - кардинал (ум. 1492).}, божиим милосердием патриарх венецианский,
первенствующий в Далматии, по прочтении вышеописанных господ,
свидетельствующих о вышеписанном творении, и по таковому же оного заключению
и присоединенному доверению также свидетельствуем, что книга сия православна
и богобоязлива". Древнейший монумент ценсуры, но не древнейший безумия!
Древнейшее о ценсуре узаконение, доселе известное, находим в 1486 году,
изданное в самом том городе, где изобретено книгопечатание {Основатель
книгопечатания Иоганн Гутенберг (конец XIV в.-1468) выпустил первую печатную
книгу в Майнце (1445).}. Предузнавали монашеские правления, что оно будет
орудием сокрушения их власти, что оно ускорит развержение общего рассудка и
могущество, на мнении, а не на пользе общей основанное, в книгопечатании
обрящет свою кончину. Да позволят нам здесь присовокупить памятник, ныне еще
существующий на пагубу мысли и на посрамление просвещения.
Указ о неиздании книг греческих, латинских и пр. на народном языке без
предварительного ученых удостоения 1486 года {Кодекс дипломатический,
изданный Гуденом. Том IV. (Прим. автора.)}.
"Бертольд, божиею милостию святыя Маинцкия епархии архиепископ, в
Германии архиканцлер и курфирст. Хотя для приобретения человеческого учения
чрез божественное печатания искусство возможно с изобилием и свободнее
получать книги, до разных наук касающиеся, но до сведения нашего дошло, что
некоторые люди, побуждаемые суетныя славы или богатства желанием. Искусство
сие употребляют во зло и данное для научения в житии человеческом обращают
на пагубу и злоречие.
Мы видели книги, до священных должностей и обрядов исповедания нашего
касающиеся, переведенные с латинского на немецкий язык и неблагопристойно
для святого закона в руках простого народа обращающиеся; что ж сказать
наконец о предписании святых правил и законоположений; хотя они людьми
искусными в законоучении, людьми мудрейшими и красноречивейшими писаны
разумно и тщательно, но наука сама по себе толико затруднительна, что
красноречивейшего и ученейшего человека едва на оную достаточна целая жизнь.
Некоторые глупые, дерзновенные и невежды попускаются переводить на
общий язык таковые книги. Многие ученые люди, читая переводы сии,
признаются, что ради великой несвойственности и худого употребления слов они
непонятнее подлинников. Что же скажем о сочинениях, до других наук
касающихся, в которые часто вмешивают ложное, надписывают ложными названиями
и тем паче славнейшим писателям приписывают свои вымыслы, чем более
находится покупщиков.
Да вещают таковые переводчики, если возлюбляют истину, с каким бы
намерением то ни делали, с добрым или худым, до того нет нужды; да вещают,
немецкий язык удобен ли к преложению на оный того, что греческие и латинские
изящные писатели о вышних размышлениях христианского исповедания и о науках
писали точнейше и разумнейше? Признаться надлежит, скудости ради своей, язык
наш на сказанное недостаточен весьма, и нужно для того, чтобы они
неизвестные имена вещам в мозгу своем сооружали; или если употребят древние,
то испортят истинный смысл, чего наипаче опасаемся в писаниях священных в
рассуждении их важности. Ибо грубым и. неученым людям и женскому полу, в
руки которых попадутся книги священные, кто покажет истинный смысл?
Рассмотри святого Евангелия строки или послания апостола Павла, всяк
разумный признается, что много в них прибавлений н исправлений писцовых.
Сказанное нами довольно известно. Что же помыслим о том, что в
писателях кафолическия церкви находится зависящее от строжайшего
рассмотрения? Многое в пример поставить можем, но для сего измерения
довольно уже нами сказанного.
Понеже {Понеже - поскольку.} начало сего искусства в славном нашем
граде Маинце, окажем истинным словом, божественно явилося и ныне в оном
направленно и обогащение пребывает, то справедливо, чтобы мы в защиту нашу
приняли важность его искусства. Ибо должность наша есть сохранять святые
писания в нерастленной непорочности. Сказав таким образом о заблуждениях и о
продерзостях людей наглых и злодеев. Желая, елико нам возможно, пособием
господним, о котором дело здесь, предупредить и наложить узду всем и
каждому, церковным и светским нашей области подданным и вне пределов оныя
торгующим, какого бы они звания и состояния ни были, - сим каждому
повелеваем, чтобы никакое сочинение, в какой бы науке, художестве или знании
ни было, с греческого, латинского или другого языка переводимо не было на
немецкий язык или уже переведенное, с переменою токмо заглавия или чего
другого, не было раздаваемо или продаваемо явно или скрытно, прямо или
посторонним образом, если до печатания или после печати до издания в свет не
будет иметь отверстого дозволения на печатание или издание в свет от
любезных нам светлейших и благородных докторов и магистров университетских,
а именно: во граде нашем Маинце от Иоганна Бертрама де Наумбурха в
касающемся до богословия, от Александра Дидриха в законоучении, от Феодорика
де Мешедя во врачебной науке, от Андрея Елера во словесности, избранных для
сего в городе нашем Ерфурте докторов и магистров. В городе же Франкфурте,
если таковые на продажу изданные книги не будут смотрены и утверждены
почтенным и нам любезным одним богословия магистром и одним или двумя
докторами и лиценциатами, которые от думы оного города на годовом жалованье
содержимы быть имеют.
Если кто сие наше попечительное постановление презрит или против
такового нашего указа подаст совет, помощь или благоприятство своим лицом
или посторонним, - тем самым подвергает себя осуждению на проклятие, да
сверх того лишен быть имеет тех книг и заплатит сто золотых гульденов пени в
казну нашу. И сего решения никто без особого повеления да нарушить не
дерзает. Дано в замке С. Мартына, во граде нашем Майнце, с приложением
печати нашей. Месяца Януария, в четвертый день 1486 года".
Его же о предыдущем, каким образом отправлять ценсуру.
"Лета 1486 Бертольд и пр. Почтеннейшим ученейшим и любезнейшим нам во
Христе И. Бертраму богословия, А. Дидриху законоучения, Ф. де Мешеде
врачевания докторам и А. Елеру словесности магистру здравие и к
нижеписанному прилежание.
Известившись о соблазнах и подлогах, от некоторых в науках переводчиков
и книгопечатников происшедших, желая оным предварить и заградить путь по
возможности, повелеваем да никто в епархии и области нашей не дерзает
переводить книги на немецкий язык, печатать или печатные раздавать, доколе
таковые сочинения или книги в городе нашем Майнце не будут рассмотрены вами
и касательно до самой вещи, доколе не будут в переводе и для продажи вами
утверждены, согласно с вышеобъявленным указом.
Надеяся твердо на ваше благоразумие и осторожность, мы вам поручаем)
когда назначаемые к переводу, печатанию или продаже сочинения или книги к
вам принесены будут, то вы рассмотрите их содержание, и если нелегко можно
дать им истинный смысл или могут возродить заблуждения и соблазны или
оскорбить целомудрие, то оные отвергните; те, которые вы отпустите
свободными, имеете вы подписать своеручно, а именно на конце двое от вас,
дабы тем виднее было, что те книги вами смотрены и утверждены. Богу нашему и
государству любезную и полезную должность отправляйте. Дан в замке С.
Мартына. 10 Януария 1486 года".
Рассматривая сие новое по тогдашнему времени законоположение, находим,
что оно клонилося более на запрещение, чтобы мало было книг печатано на
немецком языке, или, другими словами, чтобы народ пребывал всегда в
невежестве. На сочинения, на латинском языке писанные, ценсура, кажется, не
распространялася. Ибо те, которые были сведущи в языке латинском, казалось,
были уже ограждены от заблуждения, ему неприступны, и что читали, понимали
ясно и некриво {Сравнить с ним можно дозволение иметь книги иностранные
всякого рода и запрещение таковых же на языке народном. (Прим. автора.)}. И
так священники хотели, чтобы одни причастники их власти были просвещенны,
чтобы народ науку почитал божественного происхождения, превыше его понятия и
не смел бы оныя коснуться. И так изобретенное на заключение истины и
просвещения в теснейшие пределы, изобретенное недоверяющею властию ко своему
могуществу, изобретенное на продолжение невежества и мрака, ныне во дни наук
и любомудрия, когда разум отряс несродные ему пути суеверия, когда истина
блистает столично паче и паче, когда источник учения протекает до дальнейших
отраслей общества, когда старания правительств стремятся на истребление
заблуждений и на отверстие беспреткновенных путей рассудку к истине,
постыдное монашеское изобретение трепещущей власти принято ныне повсеместно,
укоренено и благою приемлется преградою блуждению. Неистовые! Осмотритесь,
вы стяжаете превратностию дать истине опору, вы заблуждением хотите
просвещать народы. Блюдитеся убо, да не возродится тьма. Какая вам польза,
что властвовать будете над невеждами, тем паче загрубелыми, что не от
недостатка пособий к просвещению невежды пребыли в невежестве природы или
паче в естественной простоте, но, сделав уже шаг к просвещению, остановлены
в шествии и обращены вспять, во тьму гонимы? Какая в том вам польза боротися
самим с собой и исторгать шуйцею, что десницею насадили? Воззрите на
веселящееся о сем священство. Вы заранее уже ему служите. Прострите тьму и
почувствуйте на себе оковы, - если не всегда оковы священного суеверия, то
суеверия политического, не столь хотя смешного, но столь же пагубного.
По счастию, однако же, общества, что не изгнали из областей ваших
книгопечатание. Яко древо, во всегдашней весне насажденное, не теряет своея
зелености, тако орудия книгопечатания остановлены могут быть в действии, но
не разрушены.
Папы, уразумев опасность их власти, от свободы печатания родиться
могущей, не укоснили законоположить о ценсуре, и сие положение прияло силу
общего закона на бывшем вскоре потом соборе в Риме. Священный Тиверий, папа
Александр VI {Александр VI Борджиа (Борджа) - папа римский (1492-1503),
известный вероломством и развратом.}, первый из пап законоположил о ценсуре
в 1507 году. Сам согбенный под всеми злодеяниями, не устыдился пещися о
непорочности исповедания христианского. Но власть когда краснела! Буллу
{Булла - папское послание.} свою начинает он жалобно на диавола, который
куколь сеет во пшенице, и говорит: "Узнав, что посредством сказанного
искусства многие книги и сочинения, в разных частях света, наипаче в Кельне,
Маинце, Триере, Магдебурге напечатанные, содержат в себе разные заблуждения,
учения пагубные, христианскому закону враждебные, и ныне еще в некоторых
местах печатаются, желая без отлагательства предварить сей ненавистной язве,
всем и каждому сказанного искусства печатникам и к ним принадлежащим и всем,
кто в печатном деле обращается в помянутых областях, под наказанием
проклятия и денежныя пени, определяемой и взыскиваемой почтенными
братиями-нашими, кельнским, маинцким, триерским и магдебургским
архиепископами или их наместниками в областях их, в пользу апостольской
камеры, апостольскою властию наистрожайше запрещаем, чтобы не дерзали книг,
сочинений или писаний печатать или отдавать в печать без доклада
вышесказанным архиепископам или наместникам и без их особливого и точного
безденежно испрошенного дозволения; их же совесть обременяем, да прежде,
нежели дадут таковое дозволение, назначенное к печатанию, прилежно
рассмотрят или чрез ученых и православных велят рассмотреть и да прилежно
пекутся, чтобы не было печатано противного вере православной, безбожное и
соблазн производящего". А дабы прежние книги не соделали более несчастий, то
велено было рассмотреть все о книгах реестры и все печатные книги, а которые
что-либо содержали противное кафолическому исповеданию, те сжечь.
О! вы, ценсуру учреждающие, воспомните, что можете сравниться с папою
Александром VI, и устыдитеся.
В 1515 году Латеранский собор о ценсуре положил, чтобы никакая книга не
была печатана без утверждения священства.
Из предыдущего видели мы, что ценсура изобретена священством и ему была
единственно присвоена. Сопровождаемая проклятием и денежным взысканием,
справедливо в тогдашнее время казаться могла ужасною нарушителю изданных о
ней законоположений. Но опровержение Лутером власти папской, отделение
разных исповеданий от римския церкви, прения различных властей в продолжение
тридесятилетней войны {Тридесятилетняя (Тридцатилетняя) война - война в
Германии между протестантами и католиками (1618-1648).} произвели много
книг, которые явилися в свет без обыкновенного клейме ценсуры. Везде однако
же, духовенство присвояло себе право производить ценсуру над изданиями; и
когда в 1650 году учреждена была во Франции ценсура гражданская, то
богословский факультет Парижского университета новому установлению
противуречил, ссылался, что двести лет он пользовался сим правом.
Скоро по введении {Виллиам Какстон, лондонский купец, завел в Англии
книгопечатницу при Эдуарде IV в 1474 году. Первая книга, печатанная на
английском языке, была "Рассуждение о шашечной игре", переведенное с
французвкого языка. Вторая - "Собрание речений и слов философов",
переведенное лордом Риверсом. (Прим. автора)} книгопечатания в Англии
учреждена ценсура. Звездная палата, не меньше ужасная в свое время в Англии,
как в Испании инквизиция или в России Тайная канцелярия {Звездная палата
(название получила от потолка, украшенного звездами) - высшее
судебно-административное учреждение Англии XV-XVII вв. Тайная канцелярия
(1718-1762) занималась политическим сыском.}, определила число печатников и
печатных станов; учредила освобождателя, без дозволения которого ничего
печатать не смели. Жестокости ее против писавших о правительстве несчетны, и
история ее оными наполнена. Итак, если в Англии суеверие духовное не в силах
было наложить на разум тяжкую узду ценсуры, возложена она суеверием
политическим. Но то и другое пеклися, да власть будет всецела, да очи
просвещения покрыты всегда пребудут туманом обаяния и да насилие царствует
на счет рассудка.
Со смертью графа Страфорда рушилась Звездная палата; но ни уничтожение
сего, ни судебная казнь Карла I {Граф Страфорд (Страффорд) был в 1641 г. -
приговорен к смерти Долгим парламентом (1640-1653), который временно
отменил, но в 1643 г. вновь ввел цензуру. Карл I (1600-1649) был казнен в
1649 г. по приговору трибунала, созданного парламентом.} не могли утвердить
в Англии вольности книгопечатания. Долгий парламент возобновил прежние
положения, против ее сделанные. При Карле II и при Якове I они паки
возобновлены. Даже по совершении премены в 1692 году узаконение сие
подтверждено, но на два только года {Карл II, затем Яков I (король Англии -
Яков II) были на английском престоле с 1660 по 1688 г. Премена - вступление
на престол Вильгельма III (1688-1702).}. Скончавшись в 1694 году, вольность
печатания утверждена в Англии совершенно, и ценсура, зевнув в последний раз,
издохла {В Дании вольное книгопечатание было мгновенно. Стихи Вольтеровы на
сей случай к датскому королю во свидетельство осталися, что похвалою даже
мудрому законоположению спешить не надлежит {Свобода печати, объявленная в
1770 г. от имени датского короля Христиана VII (1749-1808), уже через год
была ограничена. Указ о свободе печати приветствовал Вольтер (1771).}.
(Прим. автора.)}.
Американские правительства приняли свободу печатания между первейшими
законоположениями, вольность гражданскую утверждающими. Пенсильванская
область в основательном своем законоположении, в главе 1, в предложительном
объявлении прав жителей пенсильванских, в 12 статье говорит! "Народ имеет
право говорить, писать и обнародовать свои мнения; следовательно, свобода
печатания никогда не долженствует быть затрудняема". В главе 2 о образе
правления, в отделении 351 "Печатание да будет свободно для всех, кто хощет
исследовать положения законодательного собрания или другой отрасли
правления". В проекте о образе правления в Пенсильванском государстве,
напечатанном, дабы жители оного могли сообщать свои примечания, в 1776 году
в июле, отделение 351 "Свобода печатания отверста да будет всем, желающим
исследовать законодательное правительство, и общее собрание да не коснется
оныя никаким положением. Никакой книгопечатник да не потребуется к суду за
то, что издал в свет примечания, ценения, наблюдения о поступках общего
собрания, о разных частях правления, о делах общих или о поведении служащих,
поколику оное касается до исполнения их должностей". Делаварское государство
в объявлении изъяснительном прав, в 23 статье говорит: "Свобода печатания да
сохраняема будет ненарушимо". Мариландское государство в 38 статье теми же
словами объясняется. Виргинское в 14 статье говорит сими словами: "Свобода
печатания есть наивеличайшая защита свободы государственной" {Пенсильвания,
Делавар, Мариланд (Мериленд), Виргиния - штаты США.}.
Книгопечатание до перемены 1789 года {Перемена 1789 года - начало
французской буржуазной революции" 1789 г.}, во Франции последовавшей, нигде
толико стесняемо не было, как в сем государстве. Стоглазый Арг, сторучный
Бриарей {Арг (Аргус) и Бриарей - гиганты греческой мифологии; Аргус -
неусыпный страж, Бриарей - защитник верховного бога Зевса.}, парижская
полиция свирепствовала против писаний и писателей. В Бастильских темницах
томилися несчастные, дерзнувшие охуждать хищность министров и их распутство.
Если бы язык французский не был толико употребителен в Европе, не был бы
всеобщим, то Франция, стеня под бичом ценсуры, не достигла бы до того
величия в мыслях, какое явили многие ее писатели. Но общее употребление
французского языка побудило завести в Голландии, Англии, Швейцарии и
Немецкой земле книгопечатницы, и все, что явиться не дерзало во Франции,
свободно обнародовано было в других местах. Тако сила, кичася своими
мышцами, осмеяна была и не ужасна; тако свирепства пенящиеся челюсти праздны
оставалися, и слово твердое ускользало от них непоглощенно.
Но дивись несообразности разума человеческого. Ныне, когда во Франции
все твердят о вольности, когда необузданность и безначалие дошли до края
возможного, ценсура во Франции не уничтожена. И хотя все там печатается ныне
невозбранно, но тайным образом. Мы недавно читали, - да восплачут французы о
участи своей и с ними человечество! - мы читали недавно, что народное
собрание, толико же поступая самодержавно, как доселе их государь,
насильственно взяли печатную книгу и сочинителя оной отдали под суд за то,
что дерзнул писать против народного собрания. Лафает был исполнителем сего
приговора. О Франция! Ты еще хождаешь близ Бастильскнх пропастей {Речь идет
о гонениях на французскую революционную печать. Тайное издание вождем
демократии Маратом (1743-1793) памфлета на министра финансов (1790) повлекло
осаду дома Марата национальной гвардией, которой руководил автор проекта
"Декларации прав человека и гражданина" Лафайет (1757-1834). Радищев,
следивший за ходом событий во Франции, проницательно увидел в действиях
Учредительного собрания угрозу революции.}.
Размножение книгопечатниц в Немецкой земле, сокрывая от власти орудия
оных, отъемлет у нее возможность свирепствовать против рассудка и
просвещения. Малые немецкие правления хотя вольности книгопечатания
стараются положить преграду, но безуспешно. Векерлин хотя мстящею властию
посажен был под стражу, но "Седое чудовище" осталося у всех в руках
{Векерлин Вильгельм Людвиг (1739-1792) - один из немецких просветителей,
издатель журнала "Седое чудовище".}. Покойный Фридрих II, король прусский, в
землях своих печатание сделал почти свободным не каким-либо
законоположением, но дозволением токмо и образом своих мыслей. Чему
дивиться, что он не уничтожил ценсуры, он был самодержец, коего любезнейшая
страсть была всесилие. Но воздержись от смеха. - Он узнал, что указы, им
изданные, некто намерен был, собрав, напечатать. Он и к оным приставил двух
ценсоров, или, правильнее сказать, браковщиков. О властвование! О всесилие!
Ты мышцам своим не доверяешь. Ты боишься собственного своего обвинения,
боишься, чтобы язык твой тебя не посрамил, чтобы рука твоя тебя не задушила!
- Но какое добро сии насильствованные ценсоры произвести смогли? Не добро,
но вред. Скрыли они от глаз потомства нелепое какое-либо законоположение,
которое на суд будущий власть оставить стыдилась, которое, оставшися явным,
было бы, может быть, уздою власти, да не дерзает на уродливое. Император
Иосиф II рушил отчасти преграду просвещения, которая в австрийских наследных
владениях в царствование Марии Терезии тяготила рассудок; но не мог он
стрясти с себя бремени предрассуждений и предлинное издал о ценсуре
наставление {Иосиф II (1741-1790) - австрийский император, наследник Марии
Терезии (1717-1780), ввел свободу печати, но затем вновь ограничил ее.}.
Если должно его хвалить за то, что не возбранял опорочивать свои решения,
находить в поведении его недостатки и таковые порицания издавать в печати;
но похулим его за то, что на свободе в изъяснении мыслей он оставил узду.
Сколь легко употребить можно оную во зло!.. {В новейших известиях читаем,
что наследник Иосифа II намерен возобновить ценсурную комиссию,
предместником его уничтоженную. (Прим. автора.)} Чему дивиться? Скажем и
теперь, как прежде: он был царь. Скажи же, в чьей голове может быть больше
несообразностей, если не в царской?

В России... Что в России с ценсурою происходило, узнаете в другое
время. А теперь, не производя ценсуры над почтовыми лошадьми, я поспешно
отправился в путь.