Путешествие из Петербурга в Москву (часть 4)

К началу
МЕДНОЕ

"Во поле береза стояла, во поле кудрявая стояла, ой люли, люли, люли,
люди..." Хоровод молодых баб и девок; пляшут; подойдем поближе, - говорил я
сам себе, развертывая найденные бумаги моего приятеля. Но я читал следующее.
Не мог дойти до хоровода. Уши мои задернулись печалию, и радостный глас
нехитростного веселия до сердца моего не проник. О мой друг! Где бы ты ни
был, внемли и суди {А. М. Кутузов, к которому обращается Радищев, находился
с 1789 г. в Берлине. Далее следуют записки, принадлежавшие автору "Проектов
в будущем" ("Хотилов", "Выдропуск").}.
Каждую неделю два раза вся Российская империя извещается {Единственные
русские газеты "Санкт-Петербургские ведомости" и "Московские ведомости"
выходили дважды в неделю.}, что Н. Н. или Б. Б. в несостоянии или не хочет
платить того, что занял, или взял, или чего от него требуют. Занятое либо
проиграно, проезжено, прожито, проедено, пропито, про... или раздарено,
потеряно в огне или воде, или Н. Н. или Б. Б. другими какими-либо случаями
вошел в долг или под взыскание. То и другое наравне в ведомостях приемлется.
Публикуется: "Сего... дня полуночи в 10 часов, по определению уездного суда
или городового магистрата, продаваться будет с публичного торга отставного
капитана Г... недвижимое имение, дом, состоящий в... части, под э.., и при
нем шесть душ мужеского и женского полу; продажа будет при оном доме.
Желающие могут осмотреть заблаговременно".
На дешевое охотников всегда много. Наступил день и час продажи.
Покупщики съезжаются. В зале, где оная производится, стоят неподвижны на
продажу осужденные.
Старик лет в 75, опершись на вязовой дубинке, жаждет угадать, кому
судьба его отдаст в руки, кто закроет его глаза. С отцом господина своего он
был в Крымском походе, при фельдмаршале Минихе; в Франкфуртскую баталию он
раненого своего господина унес на плечах из строю {Имеются в виду поход
фельдмаршала Миниха (1683-1767) в Крым (1736) и победа русских при
Кунерсдорфе (1759), открывшая путь к Франкфурту-на-Одере в Семилетнюю войну
(1756-1763).}. Возвратясь домой, был дядькою своего молодого барина. Во
младенчестве он спас его от утопления, бросаясь за ним в реку, куда сей
упал, переезжая на пароме, и с опасностию своей жизни спас его. В юношестве
выкупил его из тюрьмы, куда посажен был за долги в бытность свою в гвардии
унтер-офицером.
Старуха 80 лет, жена его, была кормилицею матери своего молодого
барина; его была нянькою и имела надзирание за домом до самого того часа,
как выведена на сие торжище. Во все время службы своея ничего у господ своих
не утратила, ничем не покорыстовалась, никогда не лгала, а если иногда им
досадила, то разве своим праводушием.
Женщина лет в 40, вдова, кормилица молодого своего барина. И доднесь
чувствует она еще к нему некоторую нежность. В жилах его льется ее кровь.
Она ему вторая мать, и ей он более животом своим обязан, нежели своей
природной матери. Сия зачала его в веселии, о младенчестве его не радела.
Кормилица и нянька его были воспитанницы {Воспитанницы - здесь:
воспитательницы.}. Они с ним расстаются, как с сыном.
Молодица 18 лет, дочь ее и внучка стариков. Зверь лютый, чудовище,
изверг! Посмотри на нее, посмотри на румяные ее ланиты, на слезы, лиющиеся
из ее прелестных очей. Не ты ли, не возмогши прельщением и обещаниями
уловить ее невинности, ни устрашить ее непоколебимости угрозами и казнию,
наконец употребил обман, обвенчав ее за спутника твоих мерзостей, и в виде
его насладился веселием, которого она делить с тобой гнушалася. Она узнала
обман твой. Венчанный с нею не коснулся более ее ложа, и ты, лишен став
твоея утехи, употребил насилие. Четыре злодея, исполнители твоея воли, держа
руки ее и ноги... но сего не окончаем. На челе ее скорбь, в глазах отчаяние.
Она держит младенца, плачевный плод обмана или насилия, но живой слепок
прелюбодейного его отца. Родив его позабыла отцово зверство, и сердце начало
чувствовать к нему нежность. Она боится, чтобы не попасть в руки ему
подобного,
Младенец... Твой сын, варвар, твоя кровь. Иль думаешь, что где не было
обряда церковного, тут нет и обязанности? Иль думаешь, что данное по
приказанию твоему благословение наемным извещателем слова божия сочетование
их утвердило, иль думаешь, что насильственное венчание во храме божием может
назваться союзом? Всесильный мерзит принуждением, он услаждается желаниями
сердечными. Они одни непорочны, О! колико между нами прелюбодейств и
растления совершается во имя отца радостей и утешителя скорбей, при его
свидетелях, недостойных своего сана.
Детина лет в 25, венчанный ее муж, спутник и наперсник {Наперсник -
любимец.} своего господина. Зверство и мщение в его глазах. Раскаивается о
своих к господину своему угождениях. В кармане его нож, он его схватил
крепко; мысль его отгадать нетрудно... Бесплодное рвение. Достанешься
другому. Рука господина твоего, носящаяся над главою раба непрестанно,
согнет выю твою на всякое угождение. Глад, стужа, зной, казнь, все будет
против тебя. Твой разум чужд благородных мыслей. Ты умереть не умеешь. Ты
склонишься и будешь раб духом, как и состоянием. А если бы восхотел
противиться, умрешь в оковах томною смертию. Судии между вами нет. Не
захочет мучитель твой сам тебя наказывать. Он будет твой обвинитель. Отдаст
тебя градскому правосудию. - Правосудие! - где обвиняемый не имеет почти
власти оправдаться. - Пройдем мимо других несчастных, выведенных на торжище.
Едва ужасоносный молот {Ужасоносный молот - молоток аукционера.}
испустил тупой свой звук и четверо несчастных узнали свою участь, - слезы,
рыдание, стон пронзили уши всего собрания. Наитвердейшие были тронуты.
Окаменелые сердца! Почто бесплодное соболезнование? О квакеры! {Квакеры -
религиозная секта в Англии и США. Их лозунги: любовь к ближним и
самоусовершенствование. Выступали за свободу негров.} Если бы мы имели вашу
душу, мы бы сложилися и, купив сих несчастных, даровали бы им свободу. Жив
многие лета в объятиях один другого, несчастные сии к поносной продаже
восчувствуют тоску разлуки. Но если закон иль, лучше сказать, обычай
варварский, ибо в законе того не писано, дозволяет толикое человечеству
посмеяние, какое право имеете продавать сего младенца? Он
незаконнорожденный. Закон его освобождает. Постойте, я буду доноситель; я
избавлю его. Если бы с ним мог спасти и других! О счастие! Почто ты так
обидело меня в твоем разделе? Днесь жажду вкусити прелестного твоего взора,
впервые ощущать начинаю страсть к богатству. - Сердце мое столь было
стеснено, что, выскочив из среды собрания и отдав несчастным последнюю
гривну из кошелька, побежал вон. На лестнице встретился мне один
чужестранец, мой друг.
- Что тебе сделалось? Ты плачешь?
- Возвратись, - сказал я ему, - не будь свидетелем срамного позорища.
Ты проклинал некогда обычай варварский в продаже черных невольников в
отдаленных селениях твоего отечества; возвратись, - повторил я, - не будь
свидетелем нашего затмения и да не возвестиши стыда нашего твоим
согражданам, беседуя с ними о наших нравах.
- Не могу сему я верить, - сказал мне мой друг, - невозможно, чтобы
там, где мыслить и верить дозволяется всякому кто как хочет, столь постыдное
существовало обыкновение.
- Не дивись, - сказал я ему, - установление свободы в исповедании
обидит одних попов и чернецов, да и те скорее пожелают приобрести себе овцу,
нежели овцу во Христово стадо. Но свобода сельских жителей обидит, как то
говорят, право собственности. А все те, кто бы мог свободе поборствовать,
все великие отчинники {Великие отчинники - владельцы громадных имений
(отчин, вотчин).}, и свободы не от их советов ожидать должно, но от самой
тяжести порабощения.

ТВЕРЬ

- Стихотворство у нас, - говорил товарищ мой трактирного обеда, - в
разных смыслах как оно приемлется, далеко еще отстоит величия. Поэзия было
пробудилась, но ныне паки дремлет, а стихосложение шагнуло один раз и стало
в пень.
Ломоносов, уразумев смешное в польском одеянии наших стихов {Польское
одеяние стихов - силлабическое стихосложение (основано на равенстве слогов в
строках) - влияние западной, в частности польской, поэзии. Ломоносов и
Тредиаковский писали тоническим стихом, соблюдающим равенство ударений в
строке. Радищев выступает против канонизации ямба, за разнообразие размеров
русского стиха.}, снял с них несродное им полукафтанье. Подав хорошие
примеры новых стихов, надел на последователей своих узду великого примера, и
никто доселе отшатнуться от него не дерзнул. По несчастию случилося, что
Сумароков в то же время был; и был отменный стихотворец. Он употреблял стихи
по примеру Ломоносова, и ныне - все вслед за ними не воображают, чтобы
другие стихи быть могли, как ямбы, как такие, какими писали сии оба
знаменитые мужи. Хотя оба сии стихотворцы преподавали правила других
стихосложений, а Сумароков и во всех родах оставил примеры, но они столь
маловажны, что ни от кого подражания не заслужили. Если бы Ломоносов
{Имеются в виду произведения Ломоносова "Ода, выбранная из Иова" (вольное
переложение отрывков из Библии) и "Преложения псалмов" (переложение
религиозных морально-поучительных песнопений, составляющих Псалтырь).}
преложил Иова или псалмопевца дактилями или если бы Сумароков "Семиру" или
"Дмитрия" {"Семира" (1768) и "Дмитрий Самозванец" (1771) - трагедии А. П.
Сумарокова (1718-1777).} написал хореями, то Херасков вздумал бы, что можно
писать другими стихами опричь ямбов, и более бы славы в семилетнем своем
приобрел труде {Семилетний труд поэта М. М. Хераскова (1733-1807) - поэма
"Россияда" (1771-1779), для которой образцами служили "Энеида" Вергилия, а
также "Илиада" и "Одиссея" Омира (Гомера).}, описав взятие Казани
свойственным эпопеи стихосложением. Не дивлюсь, что древний треух на
Виргилия надет ломоносовским покроем; но желал бы я, чтобы Омир между нами
не в ямбах явился, но в стихах, подобных его, - ексаметрах {Ексаметры -
гекзаметры.}, - и Костров {Костров Е. И. (ок. 1750-1796) - переводчик
"Илиады".}, хотя не стихотворец, а переводчик, сделал бы эпоху в нашем
стихосложении, ускорив шествие самой поэзии целым поколением.
Но не один Ломоносов и Сумароков остановили российское стихосложение.
Неутомимый возовик Тредиаковский немало к тому способствовал своею
"Тилемахидою" {"Тилемахида" написана русским гекзаметром (шестистопным
стихом без рифмы с пятью дактилями и одним хореем).}. Теперь дать пример
нового стихосложения очень трудно, ибо примеры в добром и худом
стихосложении глубокий пустили корень. Парнас окружен ямбами, и рифмы стоят
везде на карауле. Кто бы ни задумал писать дактилями, тому тотчас
Тредиаковского приставят дядькою, и прекраснейшее дитя долго казаться будет
уродом, доколе не родится Мильтона, Шекеспира или Вольтера. Тогда и
Тредиаковского выроют из поросшей мхом забвения могилы, в "Тилемахиде"
найдутся добрые стихи и будут в пример поставляемы.
Долго благой перемене в стихосложении препятствовать будет привыкшее
ухо ко краесловию {Краесловие - рифма.}. Слышав долгое время единогласное в
стихах окончание, безрифмие покажется грубо, негладко и нестройно. Таково
оно и будет, доколе французский язык будет в России больше других языков в
употреблении. Чувства наши, как гибкое и молодое дерево, можно вырастить
прямо и криво, по произволению. Сверх же того в стихотворении, так как и во
всех вещах, может господствовать мода, и если она хотя несколько имеет в
себе естественного, то принята будет без прекословия. Но все модное
мгновенно, а особливо в стихотворстве. Блеск наружный может заржаветь, но
истинная красота не поблекнет никогда. Омир, Виргилий, Мильтон, Расин,
Вольтер, Шекеспир, Тассо и многие другие читаны будут, доколе не истребится
род человеческий {Мильтон Джон (1608-1674) - английский поэт, Расин
Жан-Батист (1639-1699) - французский драматург, Тассо Торквато (1544-1595) -
итальянский поэт.}.
Излишним почитаю я беседовать с вами о разных стихах, российскому языку
свойственных. Что такое ямб, хорей, дактиль или анапест, всяк знает, если
немного кто разумеет правила стихосложения. Но то бы было не излишнее, если
бы я мог дать примеры в разных родах достаточные. Но силы мои и разумение
коротки. Если совет мой может что-либо сделать, то я бы сказал, что
российское стихотворство, да и сам российский язык гораздо обогатились бы,
если бы переводы стихотворных сочинений делали не всегда ямбами. Гораздо бы
эпической поэме свойственнее было, если бы перевод "Генриады" не был в
ямбах, а ямбы некраесловные хуже прозы.
Все вышесказанное изрек пирный мой товарищ одним духом и с толикою
поворотливостью языка, что я не успел ничего ему сказать на возражение, хотя
много кой-чего имел на защищение ямбов и всех тех, которые ими писали.
- Я и сам, - продолжал он, - заразительному последовал примеру и
сочинял стихи ямбами, но то были оды. Вот остаток одной из них, все прочие
сгорели в огне; да и оставшуюся та же ожидает участь, как и сосестр ее
постигшая. В Москве не хотели ее напечатать по двум причинам: первая, что
смысл в стихах неясен и много стихов топорной работы, другая, что предмет
стихов несвойствен нашей земле. Я еду теперь в Петербург просить о издании
ее в свет, ласкаяся, яко нежный отец своего дитяти, что ради последней
причины, для коей ее в Москве печатать не хотели, снисходительно воззрят на
первую. Если вам не в тягость будет прочесть некоторые строфы, - сказал он
мне, подавая бумагу. Я ее развернул и читал следующее: Вольность... Ода... -
За одно название отказали мне издание сих стихов. Но я очень помню, что в
Наказе о сочинении нового уложения, говоря о вольности, сказано: "Вольностию
называть должно то, что все одинаковым повинуются законам". Следственно, о
вольности у нас говорить вместно.

1

О! дар небес благословенный,
Источник всех великих дел;
О вольность, вольность, дар бесценный!
Позволь, чтоб раб тебя воспел.
Исполни сердце твоим жаром,
В нем сильных мышц твоих ударом
Во свет рабства тьму претвори,
Да Брут {*} и Телль {**} еще проснутся,
Седяй во власти, да смятутся
От гласа твоего цари.

{* Брут Марк Юний (I в. до н. э.) - глава заговора против Цезаря,
участвовал в его убийстве. В XVIII в. этот представитель реакционной знати
казался идеальным республиканцем.}
{** Телль Вильгельм - легендарный стрелок, борец за освобождение
Швейцарии от австрийского ига.}

Сию строфу обвинили для двух причин: за стих "во свет рабства тьму
претвори". Он очень туг и труден на изречение ради частого повторения буквы
Т и ради соития частого согласных букв: "бства тьму претв" - на десять
согласных три гласных, а на российском языке толико же можно писать
сладостно, как и на итальянском... Согласен... хотя иные почитали стих сей
удачным, находя в негладкости стиха изобразительное выражение трудности
самого действия... Но вот другой: "Да смятутся от гласа твоего цари". Желать
смятения царю есть то же, что желать ему зла; следовательно... Но я не хочу
вам наскучить всеми примечаниями, на стихи мои сделанными. Многие,
признаюсь, из них были справедливы. Позвольте, чтобы я вашим был чтецом.

2

Я в свет изшел, и ты со мною".

Сию строфу пройдем мимо. Вот ее содержанье: человек во всем от рождения
свободен...

3

Но что ж претит моей свободе?
Желаньям зрю везде предел;
Возникла обща власть в народе,
Соборный {*} всех властей удел.
Ей общество во всем послушно,
Повсюду с ней единодушно.
Для пользы общей нет препон.
Во власти всех своей зрю долю,
Свою творю, творя всех волю:
Вот что есть в обществе закон.

{* Соборный - общий.}

4

В средине злачныя долины,
Среди тягченных жатвой нив,
Где нежны процветают крины {*},
Средь мирных под сеньми олив,
Паросска мрамора белее {**},
Яснейша дня лучей светлее
Стоит прозрачный всюду храм.
Там жертва лжива не курится,
Там надпись пламенная зрится:
"Конец невинности бедам".

{* Крины - лилии.}
{** Остров Парос славился своим мрамором.}

5

Оливной ветвию венчанно {*}
На твердом камени седяй,
Безжалостно и хладнокровно
Глухое божество . . . . .

{* Оливная (оливковая) ветвь - символ мира.}

и пр.; изображается закон в виде божества во храме, коего стражи суть
истина и правосудие.

6

Возводит строгие зеницы,
Льет радость, трепет вкруг себя;
Равно на все взирает лицы,
Ни ненавидя, ни любя.
Он лести чужд, лицеприятства,
Породы, знатности, богатства,
Гнушаясь жертванныя тли {*};
Родства не знает, ни приязни,
Равно делит и мзду и казни;
Он образ божий на земли.

{* Гнушаясь жертвенныя тли... - гнушаясь даров, взяток.}

7

И се чудовище ужасно,
Как гидра, сто имея глав,
Умильно и в слезах всечасно,
Но полны челюсти отрав.
Земные власти попирает,
Главою неба досязает,
"Его отчизна там", - гласит.
Призраки, тьму повсюду сеет,
Обманывать и льстить умеет
И слепо верить всем велит.

8

Покрывши разум темнотою
И всюду вея ползкий яд... {*}

{* Ползкий яд - яд пресмыкательства.}

Изображение священного суеверия, отъемлющего у человека
чувствительность, влекущее его в ярем порабощения и заблуждения, во броню
его облекшее!

Бояться истины велел...

Власть называет оное наветом божества; рассудок - обманом.

9

Воззрим мы в области обширны,
Где тусклый трон стоит рабства...

В мире и тишине суеверие священное и политическое, подкрепляя друг
друга,

Союзно {*} общество гнетут.
Одно сковать рассудок тщится,
Другое волю стерть стремится;
"На пользу общую", - рекут.

{* Союзно - совместно.}

10

Покоя рабского под сенью
Плодов златых не возрастет!
Где все ума претит стремленью,
Великость там не прозябет.

И все злые следствия рабства, как-то: беспечность, леность, коварство,
голод и пр.

11

Чело надменное вознесши,
Схватив железный скипетр, царь,
На громком троне властно севши,
В народе зрит лишь подлу тварь.
Живот и смерть в руке имея:
"По воле, - рек, - щажу злодея,
Я властию могу дарить;
Где я смеюсь, там все смеется;
Нахмурюсь грозно, все смятется.
Живешь тогда, велю коль жить".

12

И мы внимаем хладнокровно...

как алчный змий, ругаяся всем, отравляет дни веселия и утех. Но хотя
вокруг твоего престола все стоят преклонше колена, трепещи, се мститель
грядет, прорицая вольность...

13

Возникнет рать повсюду бранна,
Надежда всех вооружит;
В крови мучителя венчанна
Омыть свой стыд уж всяк спешит.
Меч остр, я зрю, везде сверкает;
В различных видах смерть летает,
Над гордою главой паря.
Ликуйте, склепанны народы;
Се право мщенное природы
На плаху возвело царя.

14

И нощи се завесу лживой
Со треском мощно разодрав,
Кичливой власти и строптивой
Огромный истукан поправ,
Сковав сторучна исполина,
Влечет его, как гражданина,
К престолу, где народ воссел:
"Преступник власти, мною данной!
Вещай, злодей, мною венчанный;
Против меня восстать как смел?"

15

"Тебя облек я во порфиру {*}
Равенство в обществе блюсти,
Вдовицу призирать и сиру,
От бед невинность чтоб спасти,
Отцом ей быть чадолюбивым;
Но мстителем непримиримым
Пороку, лже и клевете;
Заслуги честью награждати,
Устройством зло предупреждати,
Хранити нравы в чистоте".

{* Порфира - длинная пурпурная мантия, символ власти монарха.}

16

"Покрыл я море кораблями..."

Дал способ к приобретению богатств и благоденствии. Желал я, чтобы
земледелец не был пленник на своей ниве и тебя бы благословлял...

17

"Своих кровей я без пощады
Гремящую воздвигнул рать;
Я медны изваял громады {*},
Злодеев внешних чтоб карать.
Тебе велел повиноваться,
С тобою к славе устремляться.
Для пользы всех мне можно все.
Земные недра раздираю,
Металл блестящий извлекаю
На украшение твое".

{* Медны громады - орудия.}

18

"Но ты, забыв мне клятву данну,
Забыв, что я избрал тебя
Себе в утеху быть венчанну,
Возмнил, что ты господь, не я;
Мечом мои расторг уставы,
Безгласными поверг все правы,
Стыдиться истине велел,
Расчистил мерзостям дорогу,
Взывать стал не ко мне, но к богу,
А мной гнушаться восхотел".

19

"Кровавым потом доставая
Плод, кой я в пищу насадил,
С тобою крохи разделяя,
Своей натуги не щадил;
Тебе сокровищей всех мало!
На что ж, скажи, их недостало,
Что рубище с меня сорвал?
Дарить любимца, полна лести!
Жену, чуждающуся чести!
Иль злату богом ты признал?"

20

"В отличность знак изобретенный {*}
Ты начал наглости дарить;
В злодея меч мой изощренный {**}
Ты стал невинности сулить;
Сгружденные полки в защиту
На брань ведешь ли знамениту
За человечество карать?
В кровавых борешься долинах,
Дабы, упившися в Афинах:
Ирой! - зевав, могли сказать".

{* В отличность знак... - орден.}
{** Изощренный - здесь: изостренный, отточенный.}

21

"Злодей, злодеев всех лютейший..."

Ты все совокупил злодеяния и жало свое в меня устремил...

"Умри! умри же ты стократ", -

Народ вещал...

Великий муж, коварства полный,
Ханжа, и льстец, и святотать!
Един ты в свет столь благотворный
Пример великий мог подать.
Я чту, Кромвель {*}, в тебе злодея,
Что, власть в руке своей имея,
Ты твердь свободы сокрушил.
Но научил ты в род и роды,
Как могут мстить себя народы:
Ты Карла на суде казнил...

{* Кромвель Оливер (1599-1658) - диктатор эпохи английской буржуазной
революции, во время которой по приговору парламента был обезглавлен король
Карл I (1600-1649).}

23

И се глас вольности раздается во все концы.

На вече весь течет народ;
Престол чугунный разрушает,
Самсон как древле сотрясает
Исполненный коварств чертог {*}.
Законом строит твердь природы.
Велик, велик ты, дух свободы,
Зиждителей, как сам есть бог!

{* Самсон - библейский богатырь, обрушивший на своих врагов своды
храма.}

24

В следующих одиннадцати строфах заключается описание царства свободы и
действия ее, то есть сохранность, спокойствие, благоденствие, величие...

Но страсти, изощряя злобу...

превращает спокойствие граждан в пагубу

Отца на сына воздвигают,
Союзы брачны раздирают,

и все следствия безмерного желания властвовати...

35. 36. 37

Описание пагубных следствий роскоши. Междоусобий. Гражданская брань.
Марий, Сулла {Марий Гай (157-86 до н. э.) - римский полководец, стремившийся
стать диктатором, боровшийся с Суллой за власть. Сулла Луций Корнелий
(138--78 до н. э.) - римский диктатор.}, Август...

Тревожну вольность усыпил.
Чугунный скиптр обвил цветами...

Следствие того - порабощение...

38. 39

Таков есть закон природы; из мучительства рождается вольность, из
вольности рабство...

40

На что сему дивиться? И человек родится на то, чтобы умереть...
Следующие 8 строф содержат прорицания о будущем жребии отечества,
которое разделится на части, и тем скорее, чем будет пространнее. Но время
еще не пришло. Когда же оно наступит, тогда

Встрещат заклепы тяжкой ночи.

Упругая власть при издыхании приставит стражу к слову и соберет все
свои силы, дабы последним махом раздавить возникающую вольность...
Но человечество возревет в оковах и, направляемое надеждою свободы и
нестребимым природы правом, двинется... И власть приведена будет в трепет.
Тогда всех сил сложение, тогда тяжелая власть...

Развеется в одно мгновенье.
О день, избраннейший всех дней!

50

Мне слышится уж глас природы,
Начальный глас, глас божества.

Мрачная твердь позыбнулась, и вольность воссияла.
- Вот и конец, - сказал мне новомодный стихотворец.
Я очень тому порадовался и хотел было ему сказать, может быть,
неприятное на стихи его возражение, но колокольчик возвестил мне, что в
дороге складнее поспешать на почтовых клячах, нежели карабкаться на Пегаса
{Пегас - символ поэтического вдохновения, в греческой мифологии - крылатый
конь. От его удара копытом из скалы Геликон забил источник Ипокрена.}, когда
он с норовом.

ГОРОДНЯ

Въезжая в сию деревню, не стихотворческим пением слух мой был ударяем,
но пронзающим сердца воплем жен, детей и старцев. Встав из моей кибитки,
отпустил я ее к почтовому двору, любопытствуя узнать причину приметного на
улице смятения.
Подошед к одной куче, узнал я, что рекрутский набор был причиною
рыдания и слез многих толпящихся. Из многих селений казенных и помещичьих
сошлися отправляемые на отдачу рекруты.
В одной толпе старуха лет пятидесяти, держа за голову двадцатилетнего
парня, вопила:
- Любезное мое дитятко, на кого ты меня покидаешь? Кому ты поручаешь
дом родительский? Поля наши порастут травою, мохом - наша хижина. Я, бедная
престарелая мать твоя, скитаться должна по миру. Кто согреет мою дряхлость
от холода, кто укроет ее от зноя? Кто напоит меня и накормит? Да все то не
столь сердцу тягостно; кто закроет мои очи при издыхании? Кто примет мое
родительское благословение? Кто тело предаст общей нашей матери, сырой
земле? Кто придет воспомянуть меня над могилою? Не канет на нее твоя горячая
слеза; не будет мне отрады той.
Подле старухи стояла девка уже взрослая. Она также вопила:
- Прости, мой друг сердечный, прости, мое красное солнушко. Мне, твоей
невесте нареченной, не будет больше утехи, ни веселья. Не позавидуют мне
подруги мои. Не взойдет надо мною солнце для радости. Горевать ты меня
покидаешь ни вдовою, ни мужнею женою. Хотя бы бесчеловечные наши старосты
хоть дали бы нам обвенчатися; хотя бы ты, мой милый друг, хотя бы одну уснул
ноченьку, уснул бы на белой моей груди. Авось ли бы бог меня помиловал и дал
бы мне паренька на утешение.
Парень им говорил:
- Перестаньте плакать, перестаньте рвать мое сердце. Зовет нас государь
на службу. На меня пал жеребей. Воля божия. Кому не умирать, тот жив будет.
Авось либо я с полком к вам приду. Авось либо дослужуся до чина. Не крушися,
моя матушка родимая. Береги для меня Прасковьюшку. - Рекрута сего отдавали
из экономического селения {Русская армия до военной реформы 1870 г.
пополнялась путем рекрутских наборов из крестьян, обязанных поставлять
одного рекрута от определенного числа мужчин (в 1789 г. - одного от сотни).
Государственные и экономические (перешедшие от монастырей к экономической
коллегии крепостные) крестьяне вместо себя выставляли специально купленных у
помещиков крепостных. Помещичья спекуляция крепостными во время рекрутских
наборов неоднократно запрещалась (1766, 1769, 1770), но не была
приостановлена. Новый запрет последовал, когда Радищев начинал печатать
"Путешествие" (1789).}.
Совсем другого рода слова внял слух мой в близстоящей толпе. Среди оной
я увидел человека лет тридцати, посредственного роста, стоящего бодро и
весело на окрест стоящих взирающего.
- Услышал господь молитву мою, - вещал он. - Достигли слезы несчастного
до утешителя всех. Теперь буду хотя знать, что жребий мой зависеть может от
доброго или худого моего поведения. Доселе зависел он от своенравия
женского. Одна мысль утешает, что без суда батожьем наказан не буду!
Узнав из речей его, что он господский был человек, любопытствовал от
него узнать причину необыкновенного удовольствия. На вопрос мой о сем он
ответствовал:
- Если бы, государь мой, с одной стороны поставлена была виселица, а с
другой глубокая река и, стоя между двух гибелей, неминуемо бы должно было
идти направо или налево, в петлю или в воду, что избрали бы вы, чего бы
заставил желать рассудок и чувствительность? Я думаю, да и всякий другой
избрал бы броситься в реку, в надежде, что, преплыв на другой брег,
опасность уже минется. Никто не согласился бы испытать, тверда ли петля,
своею шеею. Таков мой был случай. Трудна солдатская жизнь, но лучше петли.
Хорошо бы и то, когда бы тем и конец был, но умирать томною смертию, под
батожьем, под кошками, в кандалах, в погребе, нагу, босу, алчущу, жаждущу,
при всегдашнем поругании; государь мой, хотя холопей считаете вы своим
имением, нередко хуже скотов, но, к несчастию их горчайшему, они
чувствительности не лишены. Вам удивительно, вижу я, слышать таковые слова в
устах крестьянина; но, слышав их, для чего не удивляетесь жестокосердию
своей собратий, дворян?
И поистине не ожидал я сказанного от одетого в смурый кафтан, со бритым
лбом. Но, желая удовлетворить моему любопытству, я просил его, чтобы он
уведомил меня, как, будучи толь низкого состояния, он достиг понятий,
недостающих нередко в людях, несвойственно называемых благородными.
- Если вы не поскучаете слышать моей повести, то я вам скажу, что я
родился в рабстве; сын дядьки моего бывшего господина. Сколь восхищаюсь я,
что не назовут уже меня Ванькою, ни поносительным именованием, ни позыва не
сделают свистом. Старый мой барин, человек добросердечный, разумный и
добродетельный, нередко рыдавший над участию своих рабов, хотел за
долговременные заслуги отца моего отличить и меня, дав мне воспитание
наравне с своим сыном. Различия между нами почти не было, разве только то,
что он на кафтане носил сукно моего потоке. Чему учили молодого боярина,
тому учили и меня, наставления нам во всем были одинаковы, и без хвастовства
скажу, что во многом я лучше успел своего молодого господина.
"Ванюша, - говорил мне старый барин, - счастие твое зависит совсем от
тебя. Ты более к учености и нравственности имеешь побуждений, нежели сын
мой. Он по мне {По мне - здесь: после меня.} будет богат и нужды не узнает,
а ты с рождения с нею познакомился. Итак, старайся быть достоин моего о тебе
попечения".
На семнадцатом году возраста молодого моего барина отправлен был он и я
в чужие край с надзирателем, коему предписано было меня почитать сопутником,
а не слугою. Отправляя меня, старый мой барин сказал мне:
"Надеюся, что ты возвратишься к утешению моему и своих родителей. Раб
ты в пределах сего государства, но вне оных ты свободен. Возвратясь же в
оное, уз, рождением твоим на тебя наложенных, ты не обрящешь".
Мы отсутственны были пять лет и возвращалися в Россию: молодой мой
барин в радости видеть своего родителя, а я, признаюсь, ласкаяся
пользоваться сделанным мне обещанием. Сердце трепетало, вступая опять в
пределы моего отечества. И поистине предчувствие его было не ложно. В Риге
молодой мой господин получил известие о смерти своего отца. Он был оною
тронут, я приведен в отчаяние. Ибо все мои старания приобрести дружбу и
доверенность молодого моего барина всегда были тщетны. Он не только меня не
любил, из зависти, может быть, тесным душам свойственной, но ненавидел.
Приметив мое смятение, известием о смерти его отца произведенное, он
мне сказал, что сделанное мне обещание не позабудет, если я того буду
достоин. В первый раз он осмелился мне сие сказать, ибо, получив свободу
смертию своего отца, он в Риге же отпустил своего надзирателя, заплатив ему
за труды его щедро. Справедливость надлежит отдать бывшему моему господину,
что он много имеет хороших качеств, но робость духа и легкомыслие оные
помрачают.
Чрез неделю после нашего в Москву приезда бывший мой господин влюбился
в изрядную лицом девицу, но которая с красотой телесною соединяла
скареднейшую душу и сердце жестокое и суровое. Воспитанная в надменности
своего происхождения, отличностию почитала только внешность, знатность,
богатство. Чрез два месяца она стала супруга моего барина и моя
повелительница. До того времени я не чувствовал перемены в моем состоянии,
жил в доме господина моего как его сотоварищ. Хотя он мне ничего не
приказывал, но я предупреждал его иногда желания, чувствуя его власть и мою
участь. Едва молодая госпожа переступила порог дому, в котором она
определялася начальствовать, как я почувствовал тягость моего жребия. Первый
вечер по свадьбе и следующий день, в который я ей представлен был супругом
ее как его сотоварищ, она занята была обыкновенными заботами нового
супружества; но ввечеру, когда при довольно многолюдном собрании пришли все
к столу и сели за первый ужин у новобрачных и я, по обыкновению моему, сел
на моем месте на нижнем конце, то новая госпожа сказала довольно громко
своему мужу: если он хочет, чтоб она сидела за столом с гостями, то бы
холопей за оный не сажал. Он, взглянув на меня и движим уже ею, прислал ко
мне сказать, чтобы я из-за стола вышел и ужинал бы в своей горнице.
Вообразите, колико чувствительно мне было сие уничижение. Я, скрыв, однако
же, исступающие из глаз моих слезы, удалился. На другой день не смел я
показаться. Не наведывался обо мне, принесли мне" обед мой и ужин. То же
было и в следующие дни. Чрез неделю после свадьбы в один день после обеда
новая госпожа, осматривая дом и распределяя всем служителям должности и
жилище, зашла в мои комнаты. Они для меня уготованы были старым моим
барином. Меня не было дома. Не повторю того, что она говорила, будучи в
оных, мне в посмеяние, но, возвратясь домой, мне сказали ее приказ, что мне
отведен угол в нижнем этаже, с холостыми официантами, где моя постеля,
сундук с платьем и бельем уже поставлены; все прочее она оставила в прежних
моих комнатах, в коих поместила своих девок.
Что в душе моей происходило, слыша сие, удобнее чувствовать, если кто
может, нежели описать. Но дабы не занимать вас излишним, может быть,
повествованием, госпожа моя, вступив в управление дома и не находя во мне
способности к услуге, поверстала меня в лакеи и надела на меня ливрею.
Малейшее мнимое упущение сея должности влекло за собою пощечины, батожье,
кошки. О государь мой, лучше бы мне не родиться! Колико крат негодовал я на
умершего моего благодетеля, что дал мне душу на чувствование. Лучше бы мне
было возрасти в невежестве, не думав никогда, что семь человек, всем другим
равный. Давно бы, давно бы избавил себя ненавистной мне жизни, если бы не
удерживало прещение вышнего над всеми судии. Я определил себя сносить жребий
мой терпеливо. И сносил не токмо уязвления телесные, но и те, коими она
уязвляла мою душу. Но едва не преступил я своего обета и не отъял у себя
томные остатки плачевного жития при случившемся новом души уязвлении.
Племянник моей барыни, молодец семнадцати лет, сержант гвардии,
воспитанный во вкусе московских щегольков, влюбился в горнишную девку своей
тетушки и, скоро овладев опытною ее горячностию, сделал ее матерью. Сколь он
ни решителен был в своих любовных делах, но при сем происшествии несколько
смутился. Ибо тетушка его, узнав о сем, запретила вход к себе своей
горнишной, а племянника побранила слегка по обыкновению милосердых господ,
она намерилась наказать ту, которую жаловала прежде, выдав ее за конюха
замуж. Но как все они были уже женаты, а беременной для славы дома надобен
был муж, то хуже меня из всех служителей не нашла. И о сем госпожа моя в
присутствии своего супруга мне возвестила яко отменную мне милость. Не мог я
более терпеть поругания.
"Бесчеловечная женщина! Во власти твоей состоит меня мучить и уязвлять
мое тело; говорите вы, что законы дают вам над нами сие право. Я и сему мало
верю; но то твердо знаю, что вступать в брак никто принужден быть не может".
- Слова мои произвели в ней зверское молчание. Обратясь потом к супругу ее:
"Неблагодарный сын человеколюбивого родителя, забыл ты его завещание,
забыл и свое изречение; но не доводи до отчаяния души, твоей благороднейшей,
страшись!"
Более сказать я не мог, ибо по повелению госпожи моей отведен был на
конюшню и сечен нещадно кошками. На другой день едва я мог встать от побоев
с постели; и паки приведен был пред госпожу мою.
"Я тебе прощу, - говорила она, - твою вчерашнюю дерзость; женись на
моей Маврушке, она тебя просит, и я, любя ее в самом ее преступлении, хочу
это для нее сделать".
"Мой ответ, - сказал я ей, - вы слышали вчера, другого не имею.
Присовокуплю только то, что просить на вас буду начальство в принуждении
меня к тому, к чему не имеете права".
"Ну, так пора в солдаты", - вскричала яростно моя госпожа... -
Потерявший путешественник в страшной пустыне свою стезю меньше обрадуется,
сыскав опять оную, нежели обрадован был я, услышав сии слова; "в солдаты", -
повторила она, и на другой день то было исполнено.
Несмысленная! Она думала, что так, как и поселянам, поступление в
солдаты есть наказание. Мне было то отрада, и как скоро мне выбрили лоб, то
я почувствовал, что я переродился. Силы мои обновилися. Разум и дух паки
начали действовать. О! надежда, сладостное несчастному чувствие, пребуди во
мне!
Слеза тяжкая, но не слеза горести и отчаяния исступила из очей его. Я
прижал его к сердцу моему. Лицо его новым озарилось веселием.
- Не все еще исчезло; ты вооружаешь душу мою, - вещал он мне, - против
скорби, дав чувствовать мне, что бедствие мое не бесконечно...
От сего несчастного я подошел к толпе, среди которой увидел трех
скованных человек крепчайшими железами. Удивления достойно, - сказал я сам
себе, взирая на сих узников, - теперь унылы, томны, робки, не токмо не
желают быть воинами, но нужна даже величайшая жестокость, дабы вместить их в
сие состояние; но обыкнув в сем тяжком во исполнении звании, становятся
бодры, предприимчивы, гнушаяся даже прежнего своего состояния. Я спросил у
одного близстоящего, который по одежде своей приказным служителем быть
казался:
- Конечно, бояся их побегу, заключили их в толь тяжкие оковы?
- Вы отгадали. Они принадлежали одному помещику, которому занадобилися
деньги на новую карету, и для получения оной он продал их для отдачи в
рекруты казенным крестьянам.
Я. Мой друг, ты ошибаешься, казенные крестьяне покупать не могут своей
братии.
Он. Не продажею оно и делается. Господин сих несчастных, взяв по
договору деньги, отпускает их на волю; они, будто по желанию, приписываются
в государственные крестьяне к той волости, которая за них платила деньги, а
волость по общему приговору отдает их в солдаты. Их везут теперь с
отпускными для приписания в нашу волость!
Вольные люди, ничего не преступившие, в оковах, продаются как скоты! О
законы! Премудрость ваша часто бывает только в вашем слоге! Не явное ли се
вам посмеяние? Но паче еще того посмеяние священного имени вольности. О!
если бы рабы, тяжкими узами отягченные, яряся в отчаянии своем, разбили
железом, вольности их препятствующим, главы наши, главы бесчеловечных своих
господ, и кровию нашею обагрили нивы свои! что бы тем потеряло государство?
Скоро бы из среды их исторгну лися великие мужи для заступления избитого
племени; но были бы они других о себе мыслей и права угнетения лишенны. Не
мечта сие, но взор проницает густую завесу времени, от очей наших будущее
скрывающую: я зрю сквозь целое столетие. - С негодованием отошел я от толпы.
Но склепанные узники теперь вольны. Если бы хотя немного имели
твердости, утщетили бы удручительные помыслы своих тиранов... Возвратимся...
- Друзья мои, - сказал я пленникам в отечестве своем, - ведаете ли вы,
что если вы сами не желаете вступить в воинское звание, никто к тому вас
теперь принудить не может?
- Перестань, барин, шутить над горькими людьми. И без твоей шутки
больно было расставаться одному с дряхлым отцом, другому с малолетными
сестрами, третьему с молодою женою. Мы знаем, что господин нас продал для
отдачи в рекруты за тысячу рублей.
- Если вы до сего времени не ведали, то ведайте, что в рекруты
продавать людей запрещается; что крестьяне людей покупать не могут; что вам
от барина дана отпускная и что вас покупщики ваши хотят приписать в свою
волость будто по вашей воле.
- О, если так, барин, то спасибо тебе; когда нас поставят в меру, то
все скажем, что мы в солдаты не хотим и что мы вольные люди.
- Прибавьте к тому, что вас продал ваш господин не в указное время и
что отдают вас насильным образом {Во время рекрутского набора запрещается в
продаже крестьян совершать купчие. (Прим. автора.)}.
Легко себе вообразить можно радость, распростершуюся на лицах сих
несчастных. Вспрянув от своего места и бодро потрясая свои оковы, казалося,
что испытывают свои силы, как бы их свергнуть. Но разговор сей ввел было
меня в великие хлопоты: отдатчики рекрутские, вразумев моей речи,
воспаленные гневом, прискочив ко мне, говорили:
- Барин, не в свое мешаешься дело, отойди, пока сух, - и
сопротивляющегося начали меня толкать столь сильно, что я с поспешностию
принужден был удалиться от сея толпы.
Подходя к почтовому двору, нашел я еще собрание поселян, окружающих
человека в разодранном сертуке, несколько, казалося, пьяного, кривляющегося
на предстоящих, которые, глядя на него, хохотали до слез.
- Что тут за чудо? - спросил я у одного мальчика. - Чему вы смеетеся?
- А вот рекрут-иноземец, по-русски не умеет пикнуть. - Из редких слов,
им изреченных, узнал я, что он был француз. Любопытство мое паче
возбудилося; и, желая узнать, как иностранец мог отдаваем быть в рекруты
крестьянами? я спросил его на сродном ему языке:
- Мой друг, какими судьбами ты здесь находишься?
Француз. Судьбе так захотелося; где хорошо, тут и жить должно,
Я. Да как ты попался в рекруты?
Француз. Я люблю воинскую жизнь, мне она уже известна, я сам захотел.
Я. Но как то случилося, что тебя отдают из деревни в рекруты? Из
деревень берут в солдаты обыкновенно одних крестьян, и русских; а ты, я
вижу, не мужик и не русский.
Француз. А вот как. Я в Париже с ребячества учился перукмахерству.
Выехал в Россию с одним господином. Чесал ему волосы в Петербурге целый год.
Ему мне заплатить было нечем. Я, оставив его, не нашед места, чуть не умер с
голоду. По счастию мог попасть в матрозы на корабль, идущий под российским
флагом. Прежде отправления в море приведен я к присяге как российский
подданный и отправился в Любек. На море часто корабельщик бил меня линьком
{Линьки - веревочные плети для наказания матросов.} за то, что был ленив. По
неосторожности моей упал с вантов {Ванты - канаты, крепящие мачты и паруса.}
на палубу и выломил себе три пальца, что меня навсегда сделало неспособным
управлять гребнем. Приехав в Любек, попался прусским наборщикам и служил в
разных полках. Нередко за леность и пьянство бит был палками. Заколов,
будучи пьяный, своего товарища, ушел из Мемеля, где я находился в гарнизоне.
Вспомнил, что обязан в России присягою; и яко верный сын отечества
отправился в Ригу с двумя талерами в кармане. Дорогою питался милостынею. В
Риге счастие и искусство мое мне послужили; выиграл в шинке рублей с
двадцать и, купив себе за десять изрядный кафтан, отправился лакеем с
казанским купцом в Казань. Но, проезжая Москву, встретился на улице с двумя
моими земляками, которые советовали мне оставить хозяина и искать в Москве
учительского места. Я им сказал, что худо читать умею. Но они мне отвечали:
"Ты говоришь по-французски, то и того довольно". Хозяин мой не видал, как я
на улице от него удалился, он продолжал путь свой, а я остался в Москве.
Скоро мне земляки мои нашли учительское место за сто пятьдесят рублей, пуд
сахару, пуд кофе, десять фунтов чаю в год, стол, слуга и карета. Но жить
надлежало в деревне. Тем лучше. Там целый год не знали, что я писать не
умею. Но какой-то сват того господина, у которого я жил, открыл ему мою
тайну, и меня свезли в Москву обратно. Не нашед другого подобного сему
дурака, не могши отправлять мое ремесло с изломанными пальцами и боясь
умереть с голоду, я продал себя за двести рублей. Меня записали в крестьяне
и отдают в рекруты. Надеюсь, - говорил он важным видом, - что сколь скоро
будет война, то дослужуся до генеральского чина; а не будет войны, то набью
карман (коли можно) и, увенчан лаврами, отъеду на покой в мое отечество.
Пожал я плечами не один раз, слушав сего бродягу, и с уязвленным
сердцем лег в кибитку, отправился в путь.

ЗАВИДОВО

Лошади уже были впряжены в кибитку, и я приготовлялся к отъезду, как
вдруг сделался на улице великий шум. Люди начали бегать из краю в край по
деревне. На улице видел я воина в гранодерской шапке, гордо расхаживающего
и, держа поднятую плеть, кричащего:
- Лошадей екорее; где староста? Его превосходительство будет здесь чрез
минуту; подай мне старосту... - Сняв шляпу за сто шагов, староста бежал во
всю прыть на сделанный ему позыв.
- Лошадей скорее!
- Тотчас, батюшка; пожалуйте подорожную.
- На. Да скорее же, а то я тебя... - говорил он, подняв плеть над
головою дрожащего старосты. Недоконченная сия речь столь же была выражения
исполнена, как у Виргилия в "Енеиде" речь Эола к ветрам: "Я вас!"... и,
сокращенный видом плети властновелительного гранодера, староста столь же
живо ощущал мощь десницы грозящего воина, как бунтующие ветры ощущали над
собою власть сильной Эоловой остроги. Возвращая новому Полкану подорожную,
староста говорил:
- Его превосходительству с честною его фамилией потребно пятьдесят
лошадей, а у нас только тридцать налицо, другие в разгоне.
- Роди, старый черт. А не будет лошадей, то тебя изуродую.
- Да где же их взять, коли взять негде?
- Разговорился еще... А вот лошади у меня будут... - И, схватя старика
за бороду, начал его бить по плечам плетью нещадно. - Полно ли с тебя? Да
вот три свежие, - говорил строгий судья ямского стана, указывая на
впряженных в мою повозку. - Выпряги их для нас.
- Коли барин-та их отдаст.
- Как бы он не отдал! У меня и ему то же достанется. Да кто он таков?
- Невесть какой-то... - Как он меня величал, того не знаю.
Между тем я, вышед на улицу, воспретил храброму предтече его
провосходительства исполнить его камерение и, выпрягая из повозки моей
лошадей, меня заставить ночевать в почтовой избе.
Спор мой с гвардейским полканом прерван был приездом его
превосходительства. Еще издали слышен был крик повозчиков и топот лошадей,
скачущих во всю мочь. Частое биение копыт и зрению уже неприметное обращение
колес подымающеюся пылью толико сгустили воздух, что колесница его
превосходительства закрыта была непроницаемым облаком от взоров ожидающих
его, аки громовой тучи, ямщиков. Дон-Кишот, конечно, нечто чудесное бы тут
увидел; ибо несущееся пыльное облако под знатною его превосходительства
особою, вдруг остановясь, разверзлося, и он предстал нам от пыли серовиден,
отродию черных подобным.
От приезду моего на почтовый стан до того времени, как лошади вновь
впряжены были в мою повозку, прошло по крайней мере целый час. Но повозки
его превосходительства запряжены были не более как в четверть часа... и
поскакали они на крылех ветра. А мои клячи хотя лучше казалися тех, кои
удостоилися везти превосходительную особу, но, не бояся гранодерского кнута,
бежали посредственною рысью.
Блаженны в единовластных правлениях вельможи. Блаженны украшенные
чинами и лентами. Вся природа им повинуется. Даже несмысленные скоты
угождают их желаниям, и, дабы им в путешествии зевая не наскучилось, скачут
они, не жалея ни ног, ни легкого, и нередко от натуги околевают. Блаженны,
повторю я, имеющие внешность, к благоговению всех влекущую. Кто ведает из
трепещущих от плети, им грозящей, что тот, во имя коего ему грозят,
безгласным в придворной грамматике называется; что ему ни А..., ни О... во
всю жизнь свою сказать не удалося {См. рукописную "Придворную грамматику"
Фон-Визина {В "Придворной грамматике" Д. И. Фонвизин писал: "Чрез гласных
разумею тех сильных вельмож, кои по большей части самым простым звуком, чрез
одно отверстие рта, производят уже в безгласных то действие, какое им
угодно. Например, если большой барин при докладе ему... нахмурясь скажет: о!
- того дела вечно сделать не посмеют, разве как-нибудь перетолкуют ему об
оном другим образом, и он, получа о деле другие мысли, скажет тоном,
изъявляющим свою ошибку: а! - тогда дело обыкновенно в тот же час и решено".
Эта сатира на двор Екатерины была опубликована лишь в 1829 г.}. (Прим.
автора.)}; что он одолжен, и сказать стыдно кому, своим возвышением; что в
душе своей он скареднейшее есть существо; что обман, вероломство,
предательство, блуд, отравление, татьство, грабеж, убивство не больше ему
стоят, как выпить стакан воды; что ланиты его никогда от стыда не краснели,
разве от гнева или пощечины; что он друг всякого придворного истопника и раб
едва-едва при дворе нечто значащего. Но властелин и презирающ неведающих его
низкости и ползущества. Знатность без истинного достоинства подобна колдунам
в наших деревнях. Все крестьяне их почитают и боятся, думая, что они
чрезъестественные повелители. Над ними сии обманщики властвуют по своей
воле. А сколь скоро в толпу, их боготворящую, завернется мало кто,
грубейшего невежества отчуждившийся, то обман их обнаруживается, и таковых
дальновидцев они не терпят в том месте, где они творят чудеса. Равно
берегись и тот, кто посмеет обнаружить колдовство вельмож.
Но где мне гнаться за его превосходительством! Он поднял пыль столбом,
которая по пролете его исчезла, и я, приехав в Клин, нашел даже память его
погибшую с шумом.

КЛИН

- "Как было во городе во Риме, там жил да был Евфимиам князь..." -
Поющий сию народную песнь, называемую "Алексеем божиим человеком", был
слепой старик, седящий у ворот почтового двора, окруженный толпою по большей
части ребят и юношей. Сребровидная его глава, замкнутые очи, вид
спокойствия, в лице его зримого, заставляли взирающих на певца - предстоять
ему со благоговением. Неискусный хотя его напев, но нежностию изречения
сопровождаемый, проницал в сердца его слушателей, лучше природе внемлющих,
нежели взращенные во благогласии уши жителей Москвы и Петербурга внемлют
кудрявому напеву Габриелли, Маркези или Тоди {Габриелли Катарина
(1730-1796), Маркези Луиджи (1755-1829), Тоди Мария Франциска Лючия
(1748-1793) - итальянские певцы.}. Никто из предстоящих не остался без
зыбления внутрь глубокого, когда клинский певец, дошед до разлуки своего
ироя, едва прерывающимся ежемгновенно гласом изрекал свое повествование.
Место, на коем были его очи, исполнилося исступающих из чувствительной от
бед души слез, и потоки оных пролилися по ланитам воспевающего. О природа,
колико ты властительна! Взирая на плачущего старца, жены возрыдали; со уст
юности отлетела сопутница ее, улыбка; на лице отрочества явилась робость,
неложный знак болезненного, но неизвестного чувствования; даже мужественный
возраст, к жестокости толико привыкший, вид восприял важности. О! природа, -
возопил я паки...
Сколь сладко неязвительное чувствование скорби! Колико сердце оно
обновляет и оного чувствительность. Я рыдал вслед за ямским собранием, и
слезы мои были столь же для меня сладостны, как исторгнутые из сердца
Вертером... {Вертер - герой романа Гете "Страдания молодого Вертера"
(1774).} О мой друг, мой друг! Почто и ты не зрел сея картины? Ты бы
прослезился со мною, и сладость взаимного чувствования была бы гораздо
усладительнее.
По окончании песнословия все предстоящие давали старику как будто бы
награду за его труд. Он принимал все денежки и полушки, все куски и краюхи
хлеба довольно равнодушно, но всегда сопровождая благодарность свою
поклоном, крестяся и говоря к подающему: "Дай бог тебе здоровья". Я не хотел
отъехать, не быв сопровождаем молитвою сего, конечно, приятного небу старца.
Желал его благословения на совершение пути и желания моего. Казалося мне, да
и всегда сие мечтаю, как будто соблагословение чувствительных душ облегчает
стезю в шествии и отъемлет терние сомнительности. Подошед к нему, я в
дрожащую его руку толико же дрожащею от боязни, не тщеславия ли ради то
делаю, положил ему рубль. Перекрестясь, не успел он изрещи обыкновенного
своего благословения подающему, отвлечен от того необыкновенностию ощущения
лежащего в его горсти. И сие уязвило мое сердце. Колико приятнее ему, -
вещал я сам себе, - подаваемая ему полушка! Он чувствует в ней обыкновенное
к бедствиям соболезнование человечества, в моем рубле ощущает, может быть,
мою гордость. Он не сопровождает его своим благословением. О! колико мал я
сам себе тогда казался, колико завидовал давшим полушку и краюшку хлеба
певшему старцу!
- Не пятак ли? - сказал он, обращая речь свою неопределенно, как и
всякое свое слово.
- Нет, Дедушка, рублевик, - сказал близстоящий его мальчик.
- Почто такая милостыня? - сказал слепой, опуская места своих очей и
ища, казалося, мысленно вообразити себе то, что в горсти его лежало. - Почто
она не могущему ею пользоваться? Если бы я не лишен был зрения, сколь бы
велика моя была за него благодарность. Не имея в нем нужды, я мог бы
снабдить им неимущего. Ах! если бы он был у меня после бывшего здесь пожара,
умолк бы хотя на одни сутки вопль алчущих птенцов моего соседа. Но на что он
мне теперь? Не вижу, куда его и положить; подаст он, может быть, случай к
преступлению. Полушку не много прибыли украсть, но за рублем охотно многие
протянут руку. Возьми его назад, добрый господин, и ты и я с твоим рублем
можем сделать вора. - О истина! Колико ты тяжка чувствительному сердцу,
когда ты бываешь в укоризну. - Возьми его назад, мне, право, он не надобен,
да и я уже его не стою; ибо не служил изображенному на нем государю. Угодно
было создателю, чтобы еще в бодрых моих летах лишен я был вождей моих.
Терпеливо сношу его прещение. За грехи мои он меня посетил... Я был воин; на
многих бывал битвах с неприятелями отечества; сражался всегда неробко. Но
воину всегда должно быть по нужде. Ярость исполняла всегда мое сердце при
начатии сражения; я не щадил никогда у ног моих лежащего неприятеля и
просящего, безоруженному помилования не дарил. Вознесенный победою оружия
нашего, когда устремлялся на карание и добычу, пал я ниц, лишенный зрения и
чувств пролетевшим мимо очей в силе своей пушечным ядром. О! вы, последующие
мне, будьте мужественны, но помните человечество! - Возвратил он мне мой
рубль и сел опять на место свое покойно.
- Прими свой праздничный пирог, дедушка, - говорила слепому подошедшая
женщина лет пятидесяти. С каким восторгом он принял его обеими руками!
- Вот истинное благодеяние, вот истинная милостыня. Тридцать лет сряду
ем я сей пирог по праздникам и по воскресеньям. Не забыла ты своего
обещания, что ты сделала во младенчестве своем. И стоит ли то, что я сделал
для покойного твоего отца, чтобы ты до гроба моего меня не забывала? Я,
друзья мои, избавил отца ее от обыкновенных нередко побои крестьянам от
проходящих солдат. Солдаты хотели что-то у него отнять; он с ними заспорил.
Дело было за гумнами. Солдаты начали мужика бить; я был сержантом той роты,
которой были солдаты, прилучился тут; прибежал на крик мужика и его избавил
от побои; может быть, чего и больше, но вперед отгадывать нельзя. Вот что
вспомнила кормилица моя нынешняя, когда увидела меня здесь в нищенском
состоянии. Вот чего не позабывает она каждый день и каждый праздник. Дело
мое было невеликое, но доброе. А доброе приятно господу; за ним никогда
ничего не пропадает.
- Неужели ты меня столько пред всеми обидишь, старичок, - сказал я ему,
- и одно мое отвергнешь подаяние? Неужели моя милостыня есть милостыня
грешника? Да и та бывает ему на пользу, если служит к умягчению его
ожесточенного сердца.
- Ты огорчаешь давно уже огорченное сердце естественною казнию, -
говорил старец, - не ведал я, что мог тебя обидеть, не приемля на вред
послужить могущего подаяния; прости мне мой грех, но дай мне, коли хочешь
мне что дать, дай, что может мне быть полезно... Холодная у нас была весна,
у меня болело горло - платчишка не было, чем повязать шеи, - бог помиловал,
болезнь миновалась... Нет ли старенького у тебя платка? Когда у меня заболит
горло, я его повяжу; он мою согреет шею; горло болеть перестанет; я тебя
вспоминать буду, если тебе нужно воспоминовение нищего. - Я снял платок с
моей шеи, повязал на шею слепого... И расстался с ним.
Возвращался чрез Клин, я уже не нашел слепого певца. Он за три дни
моего приезда умер. Но платок мой, сказывала мне та, которая ему приносила
пирог по праздникам, надел, заболев перед смертию, на шею, и с ним положили
его во гроб. О! если кто чувствует цену сего платка, тот чувствует и то, что
во мне происходило, слушав сие.

ПЕШКИ

Сколь мне ни хотелось поспешать в окончании моего путешествия, но, по
пословице, голод - не свой брат - принудил меня зайти в избу и, доколе не
доберуся опять до рагу, фрикасе, паштетов и прочего французского кушанья, на
отраву изобретенного, принудил меня пообедать старым куском жареной
говядины, которая со мною ехала в запасе. Пообедав сей раз гораздо хуже,
нежели иногда обедают многие полковники (не говорю о генералах) в дальных
походах, я, по похвальному общему обыкновению, налил в чашку приготовленного
для меня кофию и услаждал прихотливость мою плодами пота несчастных
африканских невольников.
Увидев передо мною сахар, месившая квашню хозяйка подослала ко мне
маленького мальчика попросить кусочек сего боярского кушанья.
- Почему боярское? - сказал я ей, давая ребенку остаток моего сахара. -
Неужели и ты его употреблять не можешь?
- Потому и боярское, что нам купить его не на что, а бояре его
употребляют для того, что не сами достают деньги. Правда, что и бурмистр
наш, когда ездит к Москве, то его покупает, но также на наши слезы.
- Разве ты думаешь, что тот, кто употребляет сахар, заставляет вас
плакать?
- Не все; но все господа дворяне. Не слезы ли ты крестьян своих пьешь,
когда они едят такой же хлеб, как и мы? - Говоря сие, показывала она мне
состав своего хлеба. Он состоял из трех четвертей мякины и одной части
несеяной муки. - Да и то слава богу при нынешних неурожаях. У многих соседей
наших и того хуже. Что ж вам, бояре, в том прибыли, что вы едите сахар, а мы
голодны? Ребята мрут, мрут и взрослые. Но как быть, потужишь, потужишь, а
делай то, что господин велит. - И начала сажать хлебы в печь.
Сия укоризна, произнесенная не гневом или негодованием, но глубоким
ощущением душевныя скорби, исполнила сердце мое грустию. Я обозрел в первый
раз внимательно всю утварь крестьянския избы. Первый раз обратил сердце к
тому, что доселе на нем скользило. - Четыре стены, до половины покрытые,
так, как и весь потолок, сажею; пол в щелях, на вершок по крайней мере
поросший грязью; печь без трубы, но лучшая защита от холода, и дым, всякое
утро зимою и летом наполняющий избу; окончины, в коих натянутый пузырь
смеркающиися в полдень пропускал свет; горшка два или три (счастливая изба,
коли в одном из них всякий день есть пустые шти!). Деревянная чашка и
кружки, тарелками называемые; стол, топором срубленный, который скоблят
скребком по праздникам. Корыто кормить свиней или телят, буде есть, спать с
ними вместе, глотая воздух, в коем горящая свеча как будто в тумане или за
завесою кажется. К счастию, кадка с квасом, на уксус похожим, и на дворе
баня, в коей коли не парятся, то спит скотина. Посконная рубаха, обувь,
данная природою, онучки с лаптями для выхода. - Вот в чем почитается по
справедливости источник государственного избытка, силы, могущества; но тут
же видны слабость, недостатки и злоупотребления законов и их шероховатая,
так сказать, сторона. Тут видна алчность дворянства, грабеж, мучительство
наше и беззащитное нищеты состояние. - Звери алчные, пиявицы ненасытные, что
крестьянину мы оставляем? То, чего отнять не можем, - воздух. Да, один
воздух. Отъемлем нередко у него не токмо дар земли, хлеб и воду, но и самый
свет. Закон запрещает отъяти у него жизнь. Но разве мгновенно. Сколько
способов отъяти ее у него постепенно! С одной стороны - почти всесилие; с
другой - немощь беззащитная. Ибо помещик в отношении крестьянина есть
законодатель, судия, исполнитель своего решения и, по желанию своему, истец,
против которого ответчик ничего сказать не смеет. Се жребий заклепанного во
узы, се жребий заключенного в смрадной темнице, се жребий вола во ярме...
Жестокосердый помещик! Посмотри на детей крестьян, тебе подвластных.
Они почти наги. Отчего? Не ты ли родших их в болезни и горести обложил сверх
всех полевых работ оброком? Не ты ли не сотканное еще полотно определяешь
себе в пользу? На что тебе смрадное рубище, которое к неге привыкшая твоя
рука подъяти гнушается? Едва послужит оно на отирание служащего тебе скота.
Ты собираешь и то, что тебе не надобно, несмотря на то, что неприкрытая
нагота твоих крестьян тебе в обвинение будет. Если здесь нет на тебя суда, -
но пред судиею, не ведающим лицеприятия, давшим некогда и тебе путеводителя
благого, совесть, но коего развратный твой рассудок давно изгнал из своего
жилища, из сердца твоего. Но не ласкайся безвозмездием. Неусыпный сей деяний
твоих страж уловит тебя наедине, и ты почувствуешь его кары. О! если бы они
были тебе и подвластным тебе на пользу... О! если бы человек, входя почасту
во внутренность свою, исповедал бы неукротимому судии своему, совести, свои
деяния. Претворенный в столп неподвижный громоподобным ее гласом, не
пускался бы он на тайные злодеяния; редки бы тогда стали губительствы,
опустошения... и пр., и пр., и пр.

ЧЕРНАЯ ГРЯЗЬ

- Здесь я видел также изрядный опыт самовластия дворянского над
крестьянами. Проезжала тут свадьба. Но вместо радостного поезда и слез
боязливой невесты, скоро в радость претвориться определенных, зрелись на
челе определенных вступать в супружество печаль и уныние. Они друг друга
ненавидят и властию господина своего влекутся на казнь, к алтарю отца всех
благ, подателя нежных чувствований и веселий, зиждителя истинного
блаженства, творца вселенный. И служитель его приимет исторгнутую властию
клятву и утвердит брак! И сие назовется союзом божественным! И богохуление
сие останется на пример другим! И неустройство сие в законе останется
ненаказанным!.. Почто удивляться сему? Благословляет брак наемник;
градодержатель, для охранения закона определенный, - дворянин. Тот и другой
имеют в сем свою пользу. Первый ради получения мзды; другой, дабы, истребляя
поносительное человечеству насилие, не лишиться самому лестного преимущества
управлять себе подобным самовластно. - О! горестная участь многих миллионов!
Конец твой сокрыт еще от взора и внучат моих...
Я тебе, читатель, позабыл сказать, что парнасский судья {Парнасский
судья - то есть встреченный путешественником стихотворец, автор оды
"Вольность".}, с которым я в Твери обедал в трактире, мне сделал подарок.
Голова его над многим чем испытывала свои силы. Сколь опыты его были удачны,
коли хочешь, суди сам; а мне скажи на ушко, каково тебе покажется. Если,
читая, тебе захочется спать, то сложи книгу и усни. Береги ее для
бессонницы.

СЛОВО О ЛОМОНОСОВЕ

Приятность вечера после жаркого летнего дня выгнала меня из моей кельи.
Стопы мои направил я за Невский монастырь и долго гулял в роще, позади его
лежащей {Озерки. (Прим. автора.)}. Солнце лицо свое уже сокрыло, но легкая
завеса ночи едва-едва ли на синем своде была чувствительна {Июнь. (Прим.
автора.)}. Возвращался домой, я шел мимо Невского кладбища. Ворота были
отверсты. Я вошел... На сем месте вечного молчания, где наитвердейшее чело
поморщится несомненно, помыслив, что тут долженствует быть конец всех
блестящих подвигов; на месте незыблемого спокойствия и равнодушия
непоколебимого могло ли бы, казалося, совместно быть кичение, тщеславие и
надменность? Но гробницы великолепные? Суть знаки несомненные человеческия
гордыни, но знаки желания его жити вечно. Но се ли вечность, которыя человек
толико жаждущ?.. Не столп, воздвигнутый над тлением твоим, сохранит память
твою в дальнейшее потомство. Не камень со иссечением имени твоего пренесет
славу твою в будущие столетия. Слово твое, живущее присно {Присно - всегда.}
и вовеки в творениях твоих, слово российского племени, тобою в языке нашем
обновленное, прелетит в устах народных за необозримый горизонт столетий.
Пускай стихии, свирепствуя сложенно, разверзнут земную хлябь и поглотят
великолепный сей град, откуда громкое твое пение раздавалося во все концы
обширныя России; пускай яростный некий завоеватель истребит даже имя
любезного твоего отечества: но доколе слово российское ударять будет слух,
ты жив будешь и не умрешь. Если умолкнет оно, то и слава твоя угаснет.
Лестно, лестно так умрети. Но если кто умеет исчислить меру сего
продолжения, если перст гадания назначит предел твоему имени, то не се ли
вечность?.. Сие изрек я в восторге, остановись пред столпом, над тлением
Ломоносова воздвигнутым. - Нет, не хладный камень сей повествует, что ты жил
на славу имени российского, не может он сказать, что ты был. Творения твои
да повествуют нам о том, житие твое да скажет, почто ты славен.
Где ты, о! возлюбленный мой! Где ты? Прииди беседовати со мною о
великом муже. Прииди, да соплетем венец насадителю российского слова. Пускай
другие, раболепствуя власти, превозносят хвалою силу и могущество. Мы
воспоем песнь заслуге к обществу.
Михаиле Васильевич Ломоносов родился в Холмогорах... Рожденный от
человека, который не мог дать ему воспитания, дабы посредством оного понятие
его изострилося и украсилося полезными и приятными знаниями; определенный по
состоянию своему препровождать дни свои между людей, коих окружность
мысленныя области не далее их ремесла простирается; сужденный делить время
свое между рыбным промыслом и старанием получить мзду своего труда, - разум
молодого Ломоносова не мог бы достигнуть той "обширности, которую он
приобрел, трудясь в испытании природы, ни глас его той сладости, которую он
имел от обхождения чистых мусс. От воспитания в родительском доме он приял
маловажное, но ключ учения: знание читать и писать, а от природы -
любопытство. И се, природа, твое торжество. Алчное любопытство, вселенное
тобою в души наши, стремится к познанию вещей; а кипящее сердце славолюбием
не может терпеть пут, его стесняющих. Ревет оно, клокочет, стонет и, махом
прерывая узы, летит стремглав (нет преткновения) к предлогу своему. Забыто
все, один предлог в уме; им дышим, им живем.
Не выпуская из очей своих вожделенного предмета, юноша собирает
познание вещей в слабейших ручьях протекшего наук источника до нижайших
степеней общества. Чуждый руководства, столь нужного для ускорения в
познаниях, он первую силу разума своего, память, острит и украшает тем, что
бы рассудок его острить долженствовало. Сия тесная округа сведений, кои он
мог приобресть на месте рождения своего, не могла усладить жаждущего духа,
но паче возжгла в юноше непреодолимое к учению стремление. Блажен! что в
возрасте, когда волнение страстей изводит нас впервые из нечувствительности,
когда приближаемся степени возмужалости, стремление его обратилося к
познанию вещей.
Подстрекаем науки алчбою, Ломоносов оставляет родительский дом; течет в
престольный град, приходит в обитель иноческих мусс {Обитель иноческих мусс
- Славяно-греко-латинская академия в Москве.} и вмещается в число юношей,
посвятивших себя учению свободных наук и слову божию.
Преддверие учености есть познание языков; но представляется яко поле,
тернием насажденное, и яко гора, строгим каменей усеянная. Глаз не находит
тут приятности расположения, стопы путешественника - покойныя гладости на
отдохновение, ни зеленеющегося убежища утомленному тут нет. Тако учащийся,
приступив к неизвестному языку, поражается разными звуками. Гортань его
необыкновенным журчанием исходящего из нее воздуха утомляется, и язык,
новообразно извиваться принужденный, изнемогает. Разум тут цепенеет,
рассудок без действия ослабевает, воображение теряет свое крылие; единая
память бдит и острится и все излучины и отверстия свои наполняет образами
неизвестных доселе звуков. При учении языков все отвратительно и тягостно.
Если бы не подкрепляла надежда, что, приучив слух свой к необыкновенности
звуков и усвоив чуждые произношения, не откроются потом приятнейшие
предметы, то неуповательно, восхотел ли бы кто вступить в столь строгий
путь. Но, превзошед сии трудности, коликократно награждается постоянство в
понесенных трудах. Новые представляются тогда естества виды, новая цепь
воображений. Познанием чуждого языка становимся мы гражданами тоя области,
где он употребляется, собеседуем с жившими за многие тысячи веков, усвояем
их понятия: и всех народов и всех веков изобретения и мысли сочетаваем и
приводим в единую связь.
Упорное прилежание в учении языков сделало Ломоносова согражданином
Афин и Рима. И се наградилося его постоянство. Яко слепец, от чрева материя
света не зревший, когда искусною глазоврачевателя рукою воссияет для него
величество дневного светила, - быстрым взором протекает он все красоты
природы, дивится ее разновидности и простоте. Все его пленяет, все поражает.
Он живее обыкших всегда во зрении очей чувствует ее изящности, восхищается и
приходит в восторг. Тако Ломоносов, получивши сведение латинского и
греческого языков, пожирал красоты древних витий и стихотворцев. С ними
научался он чувствовать изящности природы; с ними научался познавать все
уловки искусства, крыющегося всегда в одушевленных стихотворством видах, с
ними научался изъявлять чувствия свои, давать тело мысли и душу
бездыханному.

Если бы силы мои достаточны были, представил бы я, как постепенно
великий муж водворял в понятие свое понятия чуждые, кои, преобразовавшись в
душе его и разуме, в новом виде явилися в его творениях или родили совсем
другие, уму человеческому доселе неведомые. Представил бы его, ищущего
знания в древних рукописях своего училища и гоняющегося за видом учения
везде, где казалося быть его хранилище. Часто обманут бывал в ожидании
своем, но частым чтением церковных книг он основание положил к изящности
своего слога, какое чтение он предлагает всем желающим приобрести искусство
российского слова.
Скоро любопытство его щедро получило удовлетворение. Он ученик стал
славного Вольфа {Вольф Христиан (1679-1754) - марбургский профессор, знаток
естествознания и философии.}. Отрясая правила схоластики или паче
заблуждения, преподанные ему в монашеских училищах, он твердые и ясные
полагал степени к восхождению во храм любомудрия. Логика научила его
рассуждать; математика верные делать заключения и убеждаться единою
очевидностию; метафизика преподала ему гадательные истины, ведущие часто к
заблуждению; физика и химия, к коим, может быть, ради изящности силы
воображения прилежал отлично, ввели его в жертвенник природы и открыли ему
ее таинства; металлургия и минералогия, яко последственницы предыдущих,
привлекли на себя его внимание; и деятельно хотел Ломоносов познать правила,
в оных науках руководствующие.
Изобилие плодов и произведений понудило людей менять их на таковые, в
коих был недостаток. Сие произвело торговлю. Великие в меновном торгу
затруднения побудили мыслить о знаках, всякое богатство и всякое имущество
представляющих. Изобретены деньги. Злато и сребро, яко драгоценнейшие по
совершенству своему металлы и доселе украшением служившие, преображены стали
в знаки, всякое стяжание представляющие. И тогда только, поистине тогда
возгорелась в сердце человеческом ненасытная сия и мерзительная страсть к
богатствам, которая, яко пламень, вся пожирающи, усиливается, получая пищу.
Тогда, оставив первобытную свою простоту и природное свое упражнение,
земледелие, человек предал живот свой свирепым волнам или, презрев глад и
зной пустынный, претекал чрез оные в неведомые страны для снискания богатств
и сокровищ. Тогда, презрев свет солнечный, живый нисходил в могилу и,
расторгнув недра земная, прорывал себе нору, подобен земному гаду, ищущему в
нощи свою пищу. Тако человек, сокрываясь в пропастях земных, искал блестящих
металлов и сокращал пределы своея жизни наполовину, питаяся ядовитым
дыханием паров, из земли исходящих. Но как и самая отрава, став иногда
привычкою, бывает необходимою человеку в употреблении, так и добывание
металлов, сокращая дни ископателей, не отвергнуто ради своея смертоносности;
а паче изысканы способы добывать легчайшим образом большее число металлов по
возможности.
Сего-то хотел познать Ломоносов деятельно и для исполнения своего
намерения отправился в Фрейберх. Мне мнится, зрю его пришедшего к отверстию,
чрез которое истекает исторгнутый из недр земных металл. Приемлет томное
светило, определенное освещать его в ущелинах, куда солнечные лучи досязать
не могут николи. Исполнил первый шаг; - что делаешь? - вопиет ему рассудок.
- Неужели отличила тебя природа своими дарованиями для того только, чтобы ты
употреблял их на пагубу своея собратий? Что мыслишь, нисходя в сию пропасть?
Желаешь ли снискать вящее искусство извлекати сребро и злато? Или не
ведаешь, какое в мире сотворили они зло? Или забыл завоевание Америки?.. Но
нет, нисходи, познай подземные ухищрения человека и, возвратясь в отечество,
имей довольно крепости духа подать совет зарыть и заровнять сии могилы, где
тысящи в животе сущие погребаются.
Трепещущ нисходит в отверстие и скоро теряет из виду живоносное
светило. Желал бы я последовать ему в подземном его путешествии, собрать его
размышления и представить их в той связи и тем порядком, какими они в разуме
его возрождалися. Картина его мыслей была бы для нас увеселительною и
учебною. Проходя первый слой земли, источник всякого прозябения, подземный
путешественник обрел его нисходственным с последующими, отличающимся от
других паче всего своею плодоносною силою. Заключал, может быть, из того,
что поверхность сия земная не из чего иного составлена, как из тления
животных и прозябений, что плодородие ее, сила питательная и
возобновительная, начало свое имеет в неразрушимых и первенственных частях
всяческого бытия, которые, не переменяя своего существа, переменяют вид
только свой, из сложения случайного рождающийся. Проходя далее, подземный
путешественник зрел землю всегда расположенную слоями. В слоях находил
иногда остатки животных, в морях живущих, находил остатки растении и
заключать мог, что слоистое расположение земли начало свое имеет в наплавном
положении вод и что воды, переселяяся из одного края земного шара к другому,
давали земле тот вид, какой она в недрах своих представляет. Сие единовидное
слоев расположение, терялся из его зрака, представляло иногда ему смешение
многих разнородных слоев. Заключил из того, что свирепая стихия, огнь,
проникнув в недра земные и встретив противуборствующую себе влагу, ярясь,
мутила, трясла, валила и метала все, что ей упорствовать тщилося своим
противодействием. Смутив и смешав разнородные, знойным своим дохновением
возбудила в первобытностях металлов силу притяжательную и их соединила. Там
узрел Ломоносов сии мертвые по себе сокровища в природном их виде,
воспомянул алчбу и бедствие человеков и с сокрушенным сердцем оставил сие
мрачное обиталище людской ненасытности.
Упражнялся в познании природы, он не оставил возлюбленного своего
учения стихотворства. Еще в отечестве своем случай показал ему, что природа
назначила его к величию, что в обыкновенной стезе шествия человеческого он
скитаться не будет. Псалтирь, Симеоном Полоцким {Симеон Полоцкий (1629-1680)
- русский поэт, драматург, Церковный деятель.} в стихи преложенная, ему
открыла о нем таинство природы, показала, что и он стихотворец. Беседуя с
Горацием, Виргилием и другими древними писателями, он давно уже
удостоверился, что стихотворение российское весьма было несродно благогласию
и важности языка нашего. Читая немецких стихотворцев, он находил, что слог
их был плавнее российского, что стопы в стихах были расположены по свойству
языка их. И так он вознамерился сделать опыт сочинения новообразными
стихами, поставив сперва российскому стихотворению правила, на благогласии
нашего языка основанные. Сие исполнил он, написав оду на победу, одержанную
российскими войсками над турками и татарами, и на взятие Хотина, которую из
Марбурга он прислал в Академию наук {"Ода на взятие Хотина" (1739) была
написана Ломоносовым во Фрейберге (Саксония).}. Необыкновенность слога, сила
выражения, изображения, едва не дышащие, изумили читающих сие новое
произведение. И сие первородное чадо стремящегося воображения по
непроложенному пути в доказательство с другими купно послужило, что когда
народ направлен единожды к усовершенствованию, он ко славе идет не одной
тропинкою, но многими стезями вдруг.
Сила воображения и живое чувствование не отвергают разыскания
подробностей. Ломоносов, давая примеры благогласия, знал, что изящность
слога основана на правилах, языку свойственных. Восхотел их извлечь из
самого слова, не забывая, однако же, что обычай первый всегда подает в
сочетании слов пример, и речения, из правила исходящие, обычаем становятся
правильными. Раздробляя все части речи и сообразуя их с употреблением их,
Ломоносов составил свою грамматику {Ломоносов составил первую научную
"Российскую грамматику" (1757).}. Но, не довольствуяся преподавать правила
российского слова, он дает понятие о человеческом слове вообще яко
благороднейшем по разуме даровании, данном человеку для сообщения своих
мыслей. Се сокращение общей его грамматики: Слово представляет мысли; орудие
слова есть голос; голос изменяется образованием или выговором; различное
изменение голоса изображает различие мыслей; итак, слово есть изображение
наших мыслей посредством образования голоса чрез органы, на то устроенные.
Поступая далее от сего основания, Ломоносов определяет неразделимые части
слова, коих изображения называют буквами. Сложение нераздельных частей слова
производит склады {Склады - слоги.}, кои опричь образовательного различия
голоса различаются еще так называемыми ударениями, на чем основывается
стихосложение. Сопряжение складов производит речения, или знаменательные
части слова. Сии изображают или вещь, или ее деяние. Изображение словесное
вещи называется имя; изображение деяния - глагол. Для изображения же
сношения вещей между собою и для сокращения их в речи служат другие части
слова. Но первые суть необходимы и называться могут главными частями слова,
а прочие служебными. Говоря о разных частях слова, Ломоносов находит, что
некоторые из них имеют в себе отмены. Вещь может находиться в разных в
рассуждении других вещей положениях. Изображение таковых положений и
отношений именуется падежами. Деяние всякое располагается по времени; оттуда
и глаголы расположены по временам, для изображения деяния, в какое время
оное происходит. Наконец, Ломоносов говорит о сложении знаменательных частей
слова, что производит речи.
Предпослав таковое философическое рассуждение о слове вообще, на самом
естестве телесного нашего сложения основанном, Ломоносов преподает правила
российского слова. И могут ли быть они посредственны, когда начертавший их
разум водим был в грамматических терниях светильником остроумия? Не
гнушайся, великий муж, сея хвалы. Между согражданами твоими не грамматика
твоя одна соорудила тебе славу. Заслуги твои о российском слове суть
многообразны; и ты почитаешися в малопритяжательном сем своем труде яко
первым основателем истинных правил языка нашего и яко разыскателем
естественного расположения всяческого слова. Твоя грамматика есть преддверие
чтения твоея риторики {Риторика - "Краткое руководство к красноречию"
(1748).}, а та и другая - руководительницы для осязания красот изречения
творений твоих. Поступая в преподавании правил, Ломоносов вознамерился
руководствовать согражданам своим в стезях тернистых Гелликона, показав им
путь к красноречию, начертавая Правила риторики и поэзии. Но краткость его
жизни допустила его из подъятого труда совершить одну только половину.
Человек, рожденный с нежными чувствами, одаренный сильным воображением,
побуждаемый любочестием, исторгается из среды народный. Восходит на лобное
место. Все взоры на него стремятся, все ожидают с нетерпением его
произречения. Его же ожидает плескание рук или посмеяние, горшее самыя
смерти. Как можно быть ему посредственным? Таков был Демосфен, таков был
Цицерон; таков был Пит; таковы ныне Бурк, Фокс, Мирабо и другие {Пит (Питт)
Старший Уильям (1708-1778), Бурк (Берк) Эдмунд (1730-1797), Фокс Чарлз Джемс
(1749-1806) - известные английские политические деятели и ораторы; Мирабо
Оноре-Габриель-Рикетти (1749-1791) - французский политический деятель,
оратор.}. Правила их речи почерпаемы в обстоятельствах, сладость изречения в
их чувствах, сила доводов - в их остроумии.
Удивлялся толико отменным в слове мужам и раздробляя их речи,
хладнокровные критики думали, что можно начертать правила остроумию и
воображению, думали, что путь к прелестям проложить можно томными
предписаниями. Сие есть начало риторики. Ломоносов, следуя, не замечая того,
своему воображению, исправившемуся беседою с древними писателями, думал
также, что может сообщить согражданам своим жар, душу его исполнявший. И
хотя он тщетный в сем предприял труд, но примеры, приводимые им для
подкрепления и объяснения его правил, могут несомненно руководствовать
пускающемуся вслед славы, словесными науками стяжаемой.
Но если тщетный его был труд в преподавании правил тому, что более
чувствовать должно, нежели твердить, - Ломоносов надежнейшие любящим
российское слово оставил примеры в своих творениях. В них сосавшие уста
сладости Цицероновы и Демосфеновы растворяются на велеречие. В них на каждой
строке, на каждом препинании, на каждом слоге, почто не могу сказать при
каждой букве, слышен стройный и согласный звон столь редкого, столь мало
подражаемого, столь свойственного ему благогласия речи.
Прияв от природы право неоцененное действовать на своих современников,
прияв от нее силу творения, поверженный в среду народный толщи, великий муж
действует на оную, но и не в одинаком всегда направлении. Подобен силам
естественным, действующим от средоточия, которые, простирая действие свое во
все точки окружности, деятельность свою присну везде соделовают, - тако и
Ломоносов, действуя на сограждан своих разнообразно, разнообразные отверзал
общему уму стези на познания. Повлекши его за собою вослед, расплетая
запутанный язык на велеречие и благогласие, не оставил его при тощем без
мыслей источнике словесности. Воображению вещал: лети в беспредельность
мечтаний и возможности, собери яркие цветы одушевленного и, вождаяся вкусом,
украшай оными самую неосязательность. И се паки гремевшая на Олимпических
играх Пиндарова труба возгласила хвалу всевышнего вослед псальмопевца
{Пиндар (522-447 до н. э.) - греческий поэт, автор од в честь победителей на
олимпийских играх. Радищев называет его последователем "Псальмопевца", то
есть библейского царя Давида.}. На ней возвестил Ломоносов величие
предвечного, восседающего на крыле ветренней, предшествуемого громом и
молниею и в солнце являя смертным свою существенность, жизнь. Умеряя глас
трубы Пиндаровой, на ней же он воспел бренность человека и близкий предел
его понятий. В бездне миров беспредельной, как в морских волнах малейшая
песчинка, как во льде, не тающем николи, искра едва блестящая, в свирепейшем
вихре как прах тончайший, что есть разум человеческий? - Се ты, о Ломоносов,
одежда моя тебя не сокроет.
Не завидую тебе, что, следуя общему обычаю ласкати царям, нередко
недостойным не токмо похвалы, стройным гласом воспетой, но ниже гудочного
бряцания, ты льстил похвалою в стихах Елисавете. И если бы можно было без
уязвления истины и потомства, простил бы я то тебе ради признательныя твоея
души ко благодеяниям. Но позавидует не могущий вослед тебе идти писатель
оды, позавидует прелестной картине народного спокойствия и тишины, сей
сильной ограды градов и сел, царств и царей утешения; позавидует
бесчисленным красотам твоего слова; и если удастся когда-либо достигнуть
непрерывного твоего в стихах благогласия, но доселе не удалося еще никому. И
пускай удастся всякому превзойти тебя своим сладкопением, пускай потомкам
нашим покажешься ты нестроен в мыслях, неизбыточен в существенности твоих
стихов!.. Но воззри: в пространном ристалище, коего конца око не досязает,
среди толпящейся многочисленности, на возглавии, впереди всех, се врата
отверзающ к ристалищу се ты. Прославиться всяк может подвигами, но ты был
первый. Самому всесильному нельзя отъять у тебя того, что дал. Родил он тебя
прежде других, родил тебя в вожди, и слава твоя есть слава вождя. О! вы,
доселе бесплодно трудившиеся над познанием существенности души и как сия
действует на телесность нашу, се трудная вам предлежит задача на испытание.
Вещайте, как душа действует на душу, какая есть связь между умами? Если
знаем, как тело действует на тело прикосновением, поведайте, как неосязаемое
действует на неосязаемое, производя вещественность; или какое между
безвещественностей есть прикосновение. Что оно существует, то знаете. Но
если ведаете, какое действие разум великого мужа имеет над общим разумом, то
ведайте еще, что великий муж может родить великого мужа; и се венец твой
победоносный. О! Ломоносов, ты произвел Сумарокова.
Но если действие стихов Ломоносова могло размашистый сделать шаг в
образовании стихотворческого понятия его современников, красноречие его
чувствительного или явного ударения не сделало. Цветы, собранные им в Афинах
и в Риме и столь удачно в словах его пресажденные, сила выражения
Демосфенова, сладкоречив Цицероново; бесплодно употребленные, повержены еще
во мраке будущего {Радищев хочет сказать, что в екатерининской России не
может быть ораторов, не может развиться искусство красноречия, так как нет
свободы слова.}. И кто? Он же, пресытившие обильным велеречием похвальных
твоих слов, возгремит не твоим хотя слогом, но будет твой воспитанник.
Далеко ли время сие или близко, блудящий взор, скитался в неизвестности
грядущего, не находит подножия остановиться. Но если мы непосредственного от
витийства Ломоносова не находим отродия, действие его благогласия и звонкого
препинания бесстопной речи было, однако же, всеобщее. Если не было ему
последователя в витийстве гражданском, но на общий образ письма оно
распространилося. Сравни то, что писано до Ломоносова, и то, что писано
после его, - действие его прозы будет всем внятно.
Но не заблуждаем ли мы в нашем заключении? Задолго до Ломоносова
находим в России красноречивых пастырей церкви, которые, возвещая слово
божие пастве своей, ее учили и сами словом своим славилися. Правда, они
были; но слог их не был слог российский. Они писали, как можно было писать
до нашествия татар, до сообщения россиян с народами европейскими. Они писали
языком славенским. Но ты, зревший самого Ломоносова и в творениях его
поучаяся, может быть, велеречию, забвен мною не будешь. Когда российское
воинство, поражая гордых оттоманов, превысило чаяние всех, на подвиги его
взирающих оком равнодушным или завистливым, ты, призванный на торжественное
благодарение богу браней, богу сил, о! ты, в восторге души твоей к Петру
взывавший над гробницею его, да приидет зрети плода своего насаждения:
"Восстани, Петр, восстани", когда очарованное тобою ухо очаровало по чреде
око, когда казалося всем, что, приспевый ко гробу Петрову, воздвигнути его
желаешь, силою высшею одаренный, тогда бы и я вещал к Ломоносову: зри, зри и
здесь твое насаждение. Но если он слову мог тебя научить... В Платоне душа
Платона, и да восхитит и увидит нас, тому учило его сердце {Здесь Радищев
обращается к московскому митрополиту Платону (Левшину), сравнивает его с
греческим философом Платоном и упоминает речь митрополита над гробницей
Петра I, произнесенную в 1770 г., по случаю победы русского флота над
турками под Чесмой.}.
Чуждый раболепствования не токмо в том, что благоговение наше
возбуждать может, но даже и в люблении нашем, мы, отдавая справедливость
великому мужу, не возмним быти ему богом всезиждущим, не посвятим его
истуканом на поклонение обществу и не будем пособниками в укоренении
какого-либо предрассуждения или ложного заключения. Истина есть высшее для
нас божество, и если бы всесильный восхотел изменить ее образ, являлся не в
ней, лицо наше будет от него отвращение.
Следуя истине, не будем в Ломоносове искать великого дееписателя, не
сравним его с Тацитом, Реналем или Робертсоном; не поставим его на степени
Маркграфа или Ридигера, зане упражнялся в химии {Робертсон Уильям
(1721-1793) - английский историк; Маркграф Андрей Сигизмунд (1709-1782) -
немецкий химик; Ридигер (Рюдигер) Андрей (1673-1731) - немецкий
философ-идеалист; возможно, Радищев имел в виду естествоиспытателя Рюдигера
Христиана Фридриха (1760-1808). Зане - поскольку.}. Если сия наука была ему
любезна, если многие дни жития своего провел он в исследовании истин
естественности, но шествие его было шествие последователя. Он скитался
путями проложенными {Радищев ошибочно недооценивал заслуги Ломоносова в
области химии.}, и в нечисленном богатстве природы не нашел он ни малейшия
былинки, которой бы не зрели лучшие его очи, не соглядал он ниже грубейшия
пружины в вещественности, которую бы не обнаружили его предшественники.
Ужели поставим его близ удостоившегося наилестнейщия надписи, которую
человек низ изображения своего зреть может? Надпись, начертанная не
ласкательством, но истиною, дерзающею на силу: _"Се исторгнувший гром с
небеси и скиптр из руки царей"_ {Надпись на портрете В. Франклина
(1706-1790).}. За то ли Ломоносова близ его поставим, что преследовал
электрической силе в ее действиях; что не отвращен был от исследования о
ней, видя силою ее учителя своего пораженного смертно {Радищев говорит о
гибели друга Ломоносова, физика Георга Вильгельма Рихмана (1711-1753),
погибшего при проведении опытов с электричеством во время грозы.}. Ломоносов
умел производить электрическую силу, умел отвращать удары грома, но Франклин
в сей науке есть зодчий, а Ломоносов рукодел.
Но если Ломоносов не достиг великости в испытаниях природы, он действия
ее великолепные описал нам слогом чистым и внятным. И хотя мы не находим в
творениях его, до естественныя науки касающихся, изящного учителя
естественности, найдем, однако же, учителя в слове и всегда достойный пример
на последование.
Итак, отдавая справедливость великому мужу, поставляя имя Ломоносова в
достойную его лучезарность, мы не ищем здесь вменить ему и то в достоинство,
чего он не сделал или на что не действовал; или только, распложая неистовое
слово, вождаемся исступлением и пристрастием. Цель наша не сия. Мы желаем
показать, что в отношении российской словесности тот, кто путь ко храму
славы проложил, есть первый виновник в приобретении славы, хотя бы он войти
во храм не мог. Бакон Веруламский не достоин разве напоминовения, что мог
токмо сказать, как можно размножать науки? {Бакон (Бэкон) Веруламский
(1561-1626) - английский философ-материалист, положивший начало
экспериментальному методу в науке.} Не достойны разве признательности
мужественные писатели, восстающие на губительство и всесилие для того, что
не могли избавить человечества из оков и пленения? И мы не почтем Ломоносова
для того, что не разумел правил позорищного стихотворения и томился в
эпопеи, что чужд был в стихах чувствительности, что не всегда проницателен в
суждениях и что в самых одах своих вмещал иногда более слов, нежели мыслей?
Но внемли: прежде начатия времен, когда не было бытию опоры и вся терялося в
вечности и неизмеримости, все источнику сил возможно было, вся красота
вселенный существовала в его мысли, но действия не было, не было начала. И
се рука всемощная, толкнув вещественность в пространство, дала ей движение.
Солнце воссияло, луна прияла свет, и телеса, крутящиеся горе, образовалися.
Первый мах в творении всесилен был; вся чудесность мира, вся его красота
суть только следствия. Вот как понимаю я действие великия души над душами
современников или потомков; вот как понимаю действие разума над разумом. В
стезе российской словесности Ломоносов есть первый. Беги, толпа завистливая,
се потомство о нем судит, оно нелицемерно.
Но, любезный читатель, я с тобою закалякался... Вот уже Всесвятское...
Если я тебе не наскучил, то подожди меня у околицы, мы повидаемся на
возвратном пути {Трудно сказать, хотел ли Радищев в действительности
продолжить книгу: заключительные строки главы "Клин" упоминают о
состоявшемся возвращении путешественника.}. Теперь прости. - Ямщик, погоняй.

МОСКВА! МОСКВА!!!